Глава 15
Юля
Под ногами хрустел снег, его звук разносился эхом в голове, словно сигнальная тревога. Каждый шаг будто предвещал беду. В какой-то момент я не выдержала, остановилась и выдохнула горячий воздух, втягивая прохладу, что кусала лёгкие. На улице было так холодно, я едва ощущала кончики пальцев, которые сделались деревянными. У меня дрожало всё, зубы стучали друг об друга, заставляя двигаться челюсть.
В этот раз слёз особо не было, лишь ноющая боль за рёбрами. Я коснулась груди, ударив себя кулачком. Раз. Другой. Третий. Господи, ну почему не отпускает? Оглянувшись, я вдруг осознала – вокруг никого. Нет Даниной машины. Нет двора, в котором выросла. Нашего подъезда. Обшарпанной двери. И стыда, из-за которого хотелось провалиться сквозь землю.
Большую часть сознательной жизни я боялась признаться Дане в поступках отца, стыдилась той боли, что причинял мне папа. Я сама себе казалась грязной, никчемной. Не было дня, чтобы смотря в зеркало, в голове не возникал образ монстра, живущего в той квартире. Можно убежать из дома, можно удалить номера, можно задрать высокого подбородок и выдавать трусость за силу. Но зашить раны, которые рассекали годами, практически невозможно. Только рядом с Даней я забывала о прошлом, расправляла крылья, что отец пытался вырвать с корнем.
Любовь… Такое вроде бы простое слово. Любовь была моим лекарством. Пусть и оказалась в итоге отравленной стрелой. Хотя сейчас я уже не понимаю до конца, была ли та стрела отравленной, не отравила ли я её сама.
Добравшись домой, скинула вещи и, не включая свет в коридоре, пошла в душ. Открыла горячую воду, меня жутко трясло, будто заболела. Вскинув голову, я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в тепле, расслабиться, забыться. Однако получалось так себе. Мысленно я всё время возвращалась к Дане и к тому, как мы были счастливы вместе, к его словам, что знай он правду…
А что если Дима ошибается? Что если ошиблась и я? Мне вдруг до жути захотелось послать к чертям обиды и предубеждения. Позволить себе войти во второй раз в одну и ту же реку и утонуть в порыве её безумного течения.
Закрыв кран, я накинула халат и вышла. Опять стало холодно. Скрестив руки на груди, я поплелась на кухню, зажгла газовую конфорку и щёлкнула чайник. Пока он закипал, я уселась на стул, подтянув к себе ноги и обхватив их.
Однако посидеть и поразмышлять мне не удалось, позвонил сотовый.
– Кто там, интересно, – прошептала себе под нос, шаркая тапочками. Мобильник лежал в кармане куртки. Вытащив его, я удивилась, увидев номер мамы.
Сегодня она просила остаться на торт с чаем. После моего отъезда и операции, мать вернулась на работу в библиотеку. Отец был, конечно, против, но она и не ждала одобрения. В последние время родители жили не очень хорошо, все чаще ссорились. Однажды мама сказала, что хотела бы уйти от папы. Никогда прежде у неё подобных мыслей не возникало. Всё терпела, прощала, преклонялась. Но после выпускного, после того, как отец встал не на мою сторону, родительница будто прозрела, увидела монстра, что всегда жил в этой квартире.
Они тогда сильно поругались. Однако маме было попросту некуда уйти: ни подруг, ни родственников, ни своих сбережений. Отец был единственным кормильцем и силой, не дающей ей пасть якорем ко дну. Я понимала мать и не винила её. Поддерживала с ней отношения, иногда гуляла, созванивалась, чем могла помогала с Матвеем, собирала деньги на случай, если однажды мама придёт ко мне за помощью. Хотя была уверена – не придёт.
Пусть она и не говорила, чувство вины жило в её сердце. Я видела это постоянно, встречаясь с ней на нейтральной территории. Мама иной раз боялась поднять на меня глаза, как следует рассмотреть дочь, которую видела теперь не так часто. Мы обе негласно приняли эти правила игры.
Я не была уверена на сто процентов, верно ли мы поступаем. Однако до тех пор, пока Матвей спокойно засыпал, был одет и обут, не голодал, пока его не обижали дома, я была спокойна. Нет, конечно, страх никуда не ушёл. Я каждый день переживала, что отец изобьет мать, поднимет руку на своего маленького ребёнка. Порой кошмары детства преследовали по ночам, и я просыпалась в слезах, пугаясь теней, что притаились в темноте.
Помню, в один из вечеров, когда мы с мамой и Мотей гуляли вокруг озера, я спросила:
– Почему бы тебе не развестись с ним? Разве ты не боишься? Если уж не за себя, то хотя бы за Матвея.
– Это сложно, дочка, – вздохнула она, поджимая тонкие губы, на которых давно не было помады. Безжизненные, бледные, непривлекательные. В матери не осталось и следа от той женщины, что прыгала по лужам, заливаясь звонким смехом. Она жила лишь в моих детских воспоминаниях.
– Это не сложно, ты боишься. Боишься остаться одна. Но ты не одна! У тебя есть я!
– Я знаю, – мама улыбнулась, подхватив меня под локоть. – Ты и Мотя – мой свет и единственная надежда. Ещё немного, я чуть подсоберу денег и тогда, обязательно…
– Мам, завтра – такая отдалённая дата, – воспротивилась я. – Это будущее, которое может никогда не наступить. Завтра всегда в тумане, там неизвестность. Нужно начинать сегодня, в конечном счёте, возможно, завтра и не настанет.
– Какая у меня смышлёная дочка выросла, – мама засмеялась. Но я видела, это был напускной смех, чтобы скрыть страх, поселившийся в сердце.
Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как жить с Димой, копить деньги и мечтать о светлом будущем. И всё это было, пока не появился Даня. Он ураганом ворвался, перемешав мои планы, и я совру, если скажу, что этот самоуверенный мальчишка не вызвал трепет в душе.
Проведя пальцем по сенсору, я поднесла сотовый к уху.
– Да, мам, слушаю.
– Юля, – её голос дрогнул, затем послышался тяжелый вздох. Мне сразу сделалось не по себе. Неужели отец? Неужели он сорвался? Горло свело болезненным спазмом.
– Мам, что случилось?
– Даня… – прошептала она имя, которое вызывало мурашки и волну нежности. Однако сейчас я ещё больше испугалась.
– Что? Даня? Мам, в чём дело?
– Мы в полиции.
– А?
– Даня избил твоего отца.
***
Я ехала на такси в участок, прокручивая слова матери. Они звучали набатом в голове, словно пули, пронзающие насквозь. Я искусала ногти, пока доехала, пытаясь понять, что там произошло. Почему Даня избил отца? Неужели… из-за меня?
Когда машина остановилась, я протянула водителю купюру в двести рублей и, не дожидаясь сдачи, выскочила на улицу. Морозный ветер задувал за шиворот, с неба продолжал падать пушистыми хлопьями снег. Я умудрилась поскользнуться на ступеньках, но тут меня кто-то подхватил под локоть, не давая упасть.
– Всё в порядке? – спросил знакомый голос. Я взглянула и замерла, замечая Вячеслава Николаевича, отца Дани. Его пальто было расстёгнутым, на шее висел галстук, так, если бы его пытались стянуть или облегчить узел, а изо рта струился горячий пар.
– Добрый вечер, – прошептала, разглядывая Милохина-старшего. В уголках глаз мужчины уже виднелись морщинки, на лбу пролегла маленькая складочка. Он устало улыбнулся, затем отпустил меня.
– Пойдекм вместе, Юля.
– Да, спасибо, – сглотнув, ответила. Дядя Слава прошёл первым, открыв железную дверь. Мы отметились на пункте КПП, поставили свои подписи в журнале и только после этого пошли вдоль мрачного коридора, где периодически мигала лампа. Звук собственных шагов заставлял вздрагивать, в какой-то момент мне захотелось побежать, казалось, тёмное помещение никогда не закончится. И нет, я не думала о папе, я переживала о Дане. Он мог пострадать! Отец мог ответить ему! В конце концов, и уголовную ответственность никто не отменял.
Кусая губу, я пыталась откинуть плохое, но как назло проклятый голос в голове словно насмехался, озвучивая ужасные события будущего.
– Вроде, здесь, – сообщил Вячеслав Николаевич, когда мы остановились напротив одной из многочисленных дверей. Все они смотрелись до ужаса несуразно, словно вели в жилые квартиры, а не в кабинеты к следователям.
Дядя Слава коснулся ручки и резко дёрнул её, впуская в мрачный коридор тусклый свет. Внутри я вся сжалась, окинув взглядом помещение. Табачный запах до того въелся в стены, что создавалось ощущение – он здесь повсюду.
– Юля! – голос матери, словно отрезвляющая пощёчина, вернул в реальность. За спиной закрылась дверь, Милохин-старший обошёл меня и двинулся прямо к стулу, на котором сидел Даня. Его руки, в наручниках, были сцеплены в замок и лежали на коленях. Костяшки пальцев покрыли кровавые следы, а кое-где прослеживались болячки. Я осторожно скользнула взглядом выше, боясь обнаружить на лице у Дани отпечатки драки. Однако мой страх быстро развеялся, никаких внешних следов побоев у Милохина не наблюдалось.
– Добрый день, – дядя Слава взял стул и уселся напротив моей мамы. Я же подошла к Дане, рядом с ним как раз было свободное место.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он шёпотом, не сводя с меня своих изумрудных глаз. И почему-то именно в этот момент они мне показались такими большими, глубокими, почему-то именно сейчас накатила тоска, от которой хотелось выть, подобно дикому волку. Я не понимала.
– Ты в порядке? – я не была уверена, услышал ли Милохин вопрос, мой голос звучал слишком тихо.
– Прости, – виновато произнёс Даня, поджимая губы. В ответ я качнула головой и потянулась к сумочке в надежде найти там пластырь. Наверное, это было крайне эгоистично и неправильно, но больше всего на свете сейчас меня волновала кровь на костяшках у Милохина, а не отец, чьё местонахождение было неизвестно.
Вытащив кошелёк, я нашла там один пластырь и, решив, что это лучше, чем ничего, повернулась к Дане.
– У меня только один.
– Что?
– У тебя раны и кровь, а у меня только один пластырь, – прошептала я растеряно. Глаза наполнялись влагой, пальцы затряслись. Я смотрела на этот проклятый пластырь и видела отца, его стеклянный взгляд, руку, занесённую в воздух, страх, от которого дрожали коленки. Я всё сильнее сжимала пластырь, вспоминая, сколько раз папа меня бил.
Страх перед очередной поркой, как табачный запах в этом кабинете, пропитал каждую мою клетку. В конечном итоге он погас, на его место пришло осознание безысходности. Никто и никогда не заступится. Никто и никогда не услышит слёз, тихого крика, слетевшего с уст ребенка. Маленькая девочка Юлия была в этом уверенна до сегодняшнего дня.
– Юля, – позвал Даня, но я не сразу услышала, только когда мамина рука легла мне на плечо, пришла в себя.
– Пойдём, – сказала мать. Взглянув на следователя, широкоплечего мужчину с сединой на висках, то и дело перекатывающего ручку между пальцев, я поняла, что пропустила почти пять минут разговора. Они уже успели о чём-то договорится?
Мама вышла первой, вторым покинул комнату дядя Слава. Я же дождалась, пока следователь снимет наручники с Милохина, затем мы оба закрыли за собой дверь, оказавшись вновь в тёмном коридоре.
Какое-то время шли в полнейшей тишине, лишь звук маминых каблуков разносился эхом. Мимо нас несколько раз проскочили полицейские, у кого-то даже работала рация. А когда двое завели пьяного мужика, что еле держался на ногах, у меня по спине побежали мурашки. Не самое неприятное место однако.
– Деньги и связи решают всё, – сказал Вячеслав Николаевич, когда мы наконец покинули здание полицейского участка. С неба срывался снег, ветер стал ещё морозней и колючей. Я поежилась, приподнимая воротник пальто, чтобы чуть согреться.
– Данил, ты бы извинился перед Лидой.
– Я… простите, Лидия Александровна, – произнёс Даня, но в его тоне теперь не звучали нотки вины. Казалось, Милохин в целом не считал свой поступок неправильным.
– Мам, а где Матвей? – спохватилась, вспомнив о брате.
– Я соседку попросила присмотреть, всё нормально.
– А как вы вообще тут оказались?
– Соседи на шум вызвали полицию, – ответила мать на моё любопытство.
– Может, подвезти? Я на машине, – предложил вдруг дядя Слава, влезая в наш разговор.
– Было бы неплохо, – согласилась мама, удивив меня ещё больше.
И вот мы дружной компанией уселись в дорогую чёрную иномарку с тонированными стёклами и кожаными сиденьями. Мать, ясное дело, села вперёд, а мы с Даней назад. И только машина двинулась с места, я задумалась, зачем вообще еду с ними. Мне ведь в другой конец города, мне не нужно сидеть здесь, вдыхать запах терпкого парфюма, который наверняка стоит не мало.
– Как Михаил? – спросил дядя Слава, выворачивая с парковки. Его длинный презентабельный автомобиль напоминал корабль, в котором могла бы поместиться ещё целая семья.
– Всё хорошо, его увезли в травматологию. Я звонила, особых повреждений нет, но на ночь попросили остаться.
– Я заеду к нему завтра, – вздохнув, сказал Милохин-старший. Я тайком глянула на Даню и заметила, как он стиснул челюсть, словно до сих пор злился.
– Я не думаю, что это хорошая идея, – проронила мать. Уж кто-кто, а она прекрасно знала, насколько сильно отец ненавидел своего бывшего лучшего друга.
– Данил, было бы неплохо, если бы ты и перед Михаилом извини…
– Я не буду извиняться! – категорично заявил Даня, будто очнувшись ото сна. Его холодный стальной голос в какой-то степени пугал.
– Что значит – не буду?
– Единственное, в чём я виноват, – прорычал Милохин. По скулам парня бегали желваки. – Так это в том, что не сделал этого раньше. Я виноват перед Юлей, я должен был заступиться за неё, должен был! Должен, пап! Мужчина должен защищать женщину! А тот, кто поднимает на неё руку, на слабую, хрупкую девушку, не может называться ни отцом, ни мужиком!
В салоне повисла пауза. Долгая. Напряженная. Казалось некто натянул струны души до предела, и если бы отпустил их, мы бы все задохнулись.
– Как это… – первым голос подал дядя Слава. Он остановил машину посреди дороги и посмотрел на маму, словно рядом сидел не человек, а привидение. – Как это поднял? Михаил… вас бил?