Поцелованная тьмой

В комнате, полной искусства, я бы все равно смотрела на тебя

Гармония... Как же это коварно прекрасно.
Любовь... Как же это мучительно восхитительно.
Вчера мне исполнилось двадцать. Двадцать лет. Даже не верится, что с того вечера — вечера моего похищения — прошёл уже год. С тех пор моя жизнь перевернулась не на триста шестьдесят, а на все тысячу градусов, разрушив до праха прежнюю Лолу и породив новую — жесткую, выносливую, научившуюся жить среди теней.
Этот год выжег меня изнутри. Забрал родных. Оставил шрамы там, где раньше была наивная вера в добро. И в этой обугленной пустоте я вырастила новую себя. Сильную. Безжалостную. Справедливую.
Я не знала тогда, что люди могут быть такими. Что в их душах гниют мысли, от которых стынет кровь. Я не верила в человеческую жестокость... до тех пор, пока сама не утонула в ней.
Если бы я встретила ту девочку, что жила в моём теле год назад — я бы только усмехнулась. Я сказала бы ей: не бойся боли... потому что именно страдание пробуждает самое темное в нас. А темнота — это не зло. Это оружие.
В каждом из нас есть жестокость. Ее надо приручить. Как и доброту. Найти баланс между ними — и стать человеком. Настоящим.
Этот год отнял у меня всех, кто значил, и подарил тех, ради кого теперь бьётся моё сердце.
Я встретила свою тьму. Домиано Риччи.
Мужчину, который сам был сломан, изгрызен, изуродован этим миром... но, черт возьми, именно он стал моим покоем. Тем, кто сумел заглушить в моей голове вой кошмаров. Он изменился, стал холоднее, расчетливее... но в его глазах зажглось то, о чём он и мечтать не смел — любовь.
И теперь, когда в моем животе ворочается его маленькая копия, я знаю — мы настоящая семья. Кровью, болью и верностью.
— Домиано! — выкрикнула я, схватившись за округлившийся живот. Малыш последние недели будто с ума сошел — не давал спать, крутился, пинался, словно хотел вырваться раньше срока.
Вскоре дверь распахнулась, и влетел он. Испуганный, с напряжённым лицом.
— Что случилось, моя душа?
Я поморщилась, поймав очередной болезненный толчок.
— Скажи своей копии прекратить измываться надо мной! — процедила сквозь зубы, положив его тёплую ладонь на живот. Он удивился, когда малыш резко двинул так, что даже его пальцы отскочили.
— Так, паршивец... если еще раз обидишь мою любовь — накажу в первый же день после рождения.
Я хотела было что-то ответить, как вдруг живот стих. Все движения внутри оборвались, и это было настолько внезапно, что у меня перехватило дыхание.
— Хабиби... успокоился... — выдохнула я, глядя в его темные глаза.
Он улыбнулся, наклонился, целуя меня. Но как только его губы коснулись моих, малыш снова ударил изнутри.
— Клянусь, это твой характер. Точно твоя копия — дерзкий и упрямый. — Улыбка растянулась на моих губах, хоть в груди и сжалось от беспокойства.
Домиано склонился к животу, ласково поглаживая.
— Благодарю судьбу, что она подарила мне тебя... Лола... обещаю, что защищу вас обоих, даже если за это придётся отдать мир.
Я прижалась к нему, ощущая его силу и мрак, вплетённые в эту клятву.
Домиано вскоре ушел — дела не ждали. А я спустилась к Долорес. Она, как всегда, стряпала что-то вкусное, запахи заполняли кухню, смешиваясь с ароматом базилика и жареных специй.
Когда я помогла ей нарезать помидоры, она вдруг призналась:
— Лола... у меня свидание.
Я чуть не подавилась.
— О, Всевышний! Долорес!
— Тихо ты... — замахала она на меня. — Никто не должен знать.
Я так обрадовалась за неё... Она заслужила. Этой женщине жизнь нанесла столько ударов, что любой другой уже сломался бы, а она — вон как расцвела. Ради тех, кто умер ради нас.
Проводив её до машины, я осталась одна, обернувшись к ночи. Легкий ветер трепал шаль на голове, платье обнимало живот. В соседнем корпусе тренировались солдаты. А где-то там, среди криков и глухих ударов, был мой муж. Мой монстр. Мой король.
Я любовалась его стойкостью, его холодной жестокостью, которую он обуздал. Он и Лаки Андреа — две противоположности. Пламя и лёд. И именно эта пара держала в страхе весь чертов мир.
А потом... я услышала шорох.
Легкий, почти невесомый, но мне хватило. Я напряглась, стиснула зубы, глаза метнулись в сторону кустов. Движение.
Через мгновение появились охранники. Их лица остались опущенными. Ни один не посмел встретиться со мной взглядом.
— Выходи немедленно, или будем стрелять на поражение! — рявкнул один из них.
Листья зашевелились. Я почувствовала, как сердце опускается куда-то в живот.
И когда из кустов показались худые старческие руки... я похолодела.
Передо мной стоял он.
Отец.
Щёки впали, под глазами — фиолетовые синяки, кожа сероватая, губы сухие. Он больше напоминал старый пергамент, чем когда-то могущественного короля.
— Моя хабибти... — его голос прозвучал глухо, словно ржавый клинок, режущий мне душу. — Позволь мне поговорить с тобой... в последний раз.
— Иди за мной, старик! — грубо бросил один из солдат. Почему-то именно эти слова полоснули меня по сердцу. Я почувствовала, как ярость вскипает в груди, хотя не должна была.
— Оставьте нас. Я приказываю. Это мой отец. — его попытались было возразить, но я метнула на охрану взгляд, острый, как кинжал. — Это приказ. Выполняйте.
Тишина разлилась по саду, словно густой яд. Один за другим солдаты отступили, и вот уже никто не нарушал покоя, кроме звука наших прерывистых дыханий.
Отец шагнул ко мне, но я резко отступила, подняв ладонь:
— Нет... Стой там.
Его лицо, измученное временем, будто погасло. В уголках глаз затаилась бесконечная печаль.
— Моя девочка... Я знаю, ты ненавидишь меня. И имеешь на это полное право. Мне нет оправдания. Я — правитель, прежде чем отец. Так было всегда. Я должен был думать о народе, а не о себе, не о вас...
Его дыхание стало тяжелым. Он опустился на холодную, влажную траву, и сердце мое болезненно сжалось.
— Дон был угрозой для арабского мира, доченька... Я не знал, как его остановить. До твоего рождения... С каждым годом ты расцветала, превращаясь в женщину с глазами, в которых тонет любой. Я видел это. И я понял, что даже самый опасный зверь дрогнет перед тобой. Я надеялся, что ты найдешь его слабость... страх, тайну... — он закашлялся, и мои глаза залились колкими, солеными слезами. — Но ты стала этой слабостью, Лола... Ты сама.
Каждое его слово било по мне тяжелым камнем. Я с трудом дышала.
— Я хотел спасти страну. Спасти всех вас от него. Но в итоге разрушил всё. Я... любил вас. И люблю. Всевышний мне свидетель.
— Нет... ты использовал нас, папа. — мой голос дрожал, словно надломленная струна.
— Я не достоин ни прощения, ни твоих слёз. Но клянусь... любовь моя к вам — единственное, что в этом мире было во мне по-настоящему живым. — он покачал головой, а я стиснула зубы, чтобы не закричать.
— Как ты мог так поступить?! Мы ведь любили тебя, папа...
— У правителя нет права на любовь, дочка... — он снова закашлялся, сгорбившись. — И всё это время я болел.
Мои глаза распахнулись. Я медленно, напряжённо посмотрела на него.
— Что ты сказал?
— У меня рак желудка. Диагностировали несколько лет назад. Лучшие врачи мира пытались оттянуть встречу со Всевышним. Но в последние месяцы я больше не мог с ними связаться. Я... я умираю, Лола. — он закрыл лицо ладонью, и сердце моё разрывалось от этой безысходности. — Как может отец уйти, не попросив прощения у дочери?
Я села на траву, содрогаясь от рыданий. Окружающий мир расплывался перед глазами — небо стало серым, листья дрожали на ветру, будто разделяя мою боль.
— Я завещал поместья Наиде и Аиде. Казну разделил между ними. А трон — твоему первенцу. Тот ребёнок будет великим. В его венах будет течь кровь сильнейших.
— Отец... — выдохнула я, когда он пополз ко мне, заключая в ледяные объятия. Его худые, костлявые руки, казалось, разрывали мне душу. Этот человек предал меня, но всё равно остался моим отцом.
Я зарыдала, уткнувшись в его плечо. Столько лет я любила, верила, и всё рухнуло в один миг... но сейчас — как бы ни хотелось — я не могла его ненавидеть.
Он дал мне ту Лолу, что встретила Домиано. Он наполнил мою душу добром, научил любить этот жестокий мир. И, быть может, именно эта доброта и невинность вела меня по жизни к тому самому мужчине.
— Мы поможем тебе, папа... — прошептала я, сгорая от его прощальной улыбки и потухающих, но всё ещё тёплых глаз.
— Мое время пришло, хабибти. Я чувствую, как ангел Азраиль уже здесь.
— Не говори так, папочка... Не уходи.
За спиной послышались шаги. Чьи-то сильные руки подняли меня, отрывая от отца.
— Ангел, что он тебе сказал? — раздался грубый, глухой голос Домиано. Его лицо было мрачным, словно вырезанным из камня. Я взглянула в его глаза — там бушевала буря.
— Домиано, прошу тебя... Не убивай его... — всхлипнула я, цепляясь за мужа, словно за последнюю опору.
Он напрягся, поправляя мою сползшую шейлу.
— Уведите его в отдельную комнату. Позовите Диего. — отдал он приказ холодным, стальным тоном, и солдаты немедленно подчинились.
Остались только мы с ним. Два обожжённых душой человека посреди этого мёртвого сада.
— Ты же помнишь, что он сделал с тобой? — настороженно спросил Домиано.
— Помню. Но он — мой отец. Я не могу объяснить это чувство. Он сделал много ужасного, но и дал мне жизнь. Всевышний прощает нас каждый день... Как я могу не простить один его грех? Да, я злюсь. Бешусь. Но всё, что произошло, было волей Небес. Если бы он не был таким, встретила бы я тебя?
Мои слова повисли в воздухе, заставив его напрячься.
— Ты не жалеешь, что встретила меня? Не жалеешь обо всём, что пришлось пережить из-за меня? — его голос стал почти хриплым.
— Не жалею. Ты — моя судьба. Ты — тот, кто разбудил во мне настоящего человека. Тот, ради кого я готова пройти десять кругов ада и пасть в пламя. Я люблю тебя, Домиано, всей душой. Ты — моя часть. Моё успокоение. Моя награда за все страдания. Я — твоя Лола бинт Асад. А ты — мой Домиано Риччи. Мужчина, подаренный мне Всевышним.
Домиано содрогнулся, будто эти слова обожгли его изнутри. Он сделал шаг назад, сглотнул, осмысливая. А потом — рывком схватил меня за щеки, вглядываясь в мои глаза с таким отчаянием, будто искал в них спасение.
Мы смотрели друг на друга, и между нами повисло тяжёлое, необъяснимое чувство. Я видела в его взгляде всё: боль, любовь, ярость, страх потерять. И я знала — дальше будет только темнее. Только страшнее. Но с ним. Всегда с ним.
— Ну почему ты такая? — прошипел он сквозь зубы, сильнее сжав мои щеки, словно хотел впиться пальцами в самую душу. — Почему такая идеальная, моя душа?
Его горячие губы влажными поцелуями скользнули по моему лицу. Они задержались на моих припухших от его ладоней губах, и в этих поцелуях не было ни привычной страсти, ни грубости. Домиано будто пытался передать то, что не мог выразить словами. И это было невыносимо... невыносимо тепло. Каждый его поцелуй разрывал меня на части, забирая страхи, тревоги, оставляя лишь сладкое, тихое безумие. Я таяла, готовая утонуть в его руках, будто вся жизнь до этого не имела смысла.
Но всё разбилось в один миг.
Я вздрогнула. По внутренней стороне бедра скатилась капля... потом ещё... липкая, предательская. Замерла, не веря, что почувствовала.
— Домиано... — выдохнула я, опуская взгляд вниз.
Его глаза метнулись туда же. И стоило ему увидеть, как ткань моего платья темнеет от влаги, как он со злостью выругался.
— Чёрт... Что мне делать, Лола? — растерянно спросил он, подхватывая меня на руки, будто я весила не больше лепестка.
— Акушерку... позови акушерку, Домиано, — голос дрожал, в животе нарастала тянущая, слабая боль.
— Я не вынесу... если увижу, как ты страдаешь, — с хриплым отчаянием в голосе выдохнул он, крепче прижимая меня к себе. Его пальцы вонзались в мою спину, будто пытаясь удержать меня здесь, в жизни.
— Не заходи... останься за дверью, — я скривилась, чувствуя новую волну боли.
Мы ворвались в дом, по лестнице вверх. Каждый шаг отзывался внизу живота предательским толчком. На пути нам встретился Адриано, и Домиано прорычал ему:
— Немедленно вези акушерку. На дом!
Тот кивнул и исчез.
— Ты хочешь родить его здесь, в нашей комнате? — Домиано сглотнул, осторожно укладывая меня на кровать.
— Здесь... здесь мне легче, — я едва справлялась с нарастающим страхом. В горле стоял ком, пальцы дрожали.
— Прости, ангел. Что мне сделать? Скажи.
Я судорожно выдохнула:
— Массаж... спину... пожалуйста.
Он молча опустил ладони к моей пояснице и начал растирать, сильными движениями, стараясь облегчить боль. Я прикрыла глаза, на секунду забывшись в этом прикосновении.
— Где ты этому научился? — удивлённо спросила я, вглядываясь в его напряжённые, тёмные глаза.
— Когда говорил, что ночью работаю... на самом деле, смотрел уроки по совместным родам, — признался он смущённо, и я, несмотря на боль, рассмеялась. На миг.
В дверь вошла акушерка — невысокая женщина с добрыми глазами, натруженными руками. Она быстро осмотрела меня и произнесла:
— Совсем скоро.
А время будто сгустилось. Часы стали пыткой. Боль нарастала, разрывая меня изнутри. Я умоляла Домиано выйти, не желая, чтобы он видел, как я бьюсь в мучениях. Но его упрямый характер не позволял уйти далеко — он остался за дверью, слушая мои истошные крики, когда схватки превратились в ад.
Наступила ночь. А в четыре утра... мир изменился.
Я услышала первый крик. Пронзительный, звонкий. Он пробил мои уши, сердце, мозг. Мир замер. Эта секунда останется со мной навсегда. Я открыла глаза — и всё вокруг будто окрасилось в тёплый свет. Любовь... незнакомая, необъяснимая, другая любовь — без условий, без границ. Любовь матери.
Акушерка завернула мою кроху в плед, и дверь отворилась. На пороге стоял Домиано. Его глаза... эти холодные, жестокие чёрные глаза впервые запотели от слёз. Он встретился со мной взглядом, и всё, что он чувствовал, он сказал без слов. Я почувствовала, как мир рушится и воссоздаётся заново.
Он бросился ко мне, заключил в объятия.
— Чёрт возьми, ангел... как же ты меня осчастливила... — прошептал, осипшим от эмоций голосом, прижимая меня к себе.
Потом он обернулся к акушерке.
Я замерла, наблюдая, как мой Домиано Риччи, самый страшный и жестокий дон, трясущимися руками берёт на руки крохотное тело.
— Кто? — едва слышно.
— Поздравляю... девочка, — улыбнулась акушерка.
Он расплылся в неожиданной улыбке.
— Леонора... моя Леонор... — шепнул, откидывая край пледа с её крошечного личика.
Он аккуратно поднёс девочку ко мне, вложив её в мои руки.
Я заплакала. Мое сердце разорвалось от этой красоты. Мои пальцы дрожали, когда я осторожно погладила крохотные копны тёмных волос.
— Прямо Рапунцель... — выдохнула я с улыбкой сквозь слёзы. Но тут взгляд зацепился за прядь. Белую, как снег. Левый висок.
— Почему... здесь белые, а всё остальное тёмное? — испугалась я.
Акушерка мягко улыбнулась.
— Нехватка меланина, милая. Вы родили раньше срока... но это не опасно.
Домиано всё ещё держал руку на её щеке.
— Леонор... — его голос стал чуть хриплым, и я знала — он готов на всё ради этой девочки.
И в этот миг я благодарила Всевышнего. За всё. За каждый ужас, за каждую слезу. Этот день стал началом новой жизни. Сегодня на свет появилась наследница арабского трона. И вместе с ней родилась та, ради которой её отец, если потребуется, сотрёт весь мир в прах.
И разве всё, что мы пережили... не стоило этого мгновения?
———————————————————