Ставка

Ирсен приходил. Приходил каждый день, приносил конфеты, платил много денег. И мой детский, пускай уже ожесточённый к тому времени рассудок заметил изменения, которые произошли между матерью и Ирсеном. И это были изменения не в худшую сторону, а наоборот, в лучшую. Я тогда перестал узнавать женщину, которую звал матерью. Вечно заплаканная и запуганная, избитая, она стала более резвой, весёлой, прекратились их скандалы с отцом. Она старалась угождать ему, за это он стал реже её бить, они не ссорились. Вскоре любые гематомы на ней зажили, она стала красиво одеваться (Ирсен покупал ей дорогую одежду), она не плакала к появлению Ирсена, наоборот, иногда неслась к двери раньше меня и отпирала ему. И тогда я понял, что они оба влюбились друг в друга. Иногда он приходил, и они просто сидели в гостиной, смотрели фильмы и всё реже уходили в комнату, а когда уходили, не было тех страданий, которые раньше испытывала мать. Она выходила оттуда счастливой. Такой, какой раньше я её никогда не видел.

А потом мне случайно довелось услышать разговор, который я слышать был не должен.

— Нахён, ну почему нет?

— Ты же и сам знаешь, у меня здесь сын.

— Что мешает забрать Чонгука с собой?

— Он на стороне отца, и если я уйду, неизвестно, что с ним станет.

— А нужен ли тебе такой сын? Который вырастет и всё также будет считать тебя пустым местом?

— Именно поэтому я не должна уезжать. У меня есть шанс спасти его.

— Каким образом?! Нахён, мы уедем, у нас с тобой будут дети, которые будут любить тебя, уважать, всё будет по-другому.

— Нет, Ирсен. Прости. Я не могу отказаться от своего сына ради счастливого будущего.

— Твоя добрая душа погубит тебя, Нахён.

— Пускай. Главное, совесть будет чистой. Давай оставим всё как есть? Главное, что мы любим друг друга.

— Делить тебя с этим извергом…

Я до конца своей гнилой жизни буду корить себя за то, что сделал тогда. Я действительно был монстром, а не сыном, коим считала меня мать. Когда отец вернулся с работы, я просто взял и всё рассказал ему. Рассказал всё в подробностях, в самых мелочах, почти дословно. И я навсегда запомнил образ разъярённого отца, то, как он взбесился, услышав от меня эти слова. Я всё ещё помню, как он ворвался в комнату и просто кричал и бил маму. Она даже не успела ни слова произнести, как он просто набросился на неё и избил. Бил в живот, бил по лицу, из её рта вырывались не человеческие хрипы, перерастающие в крики и обратно. Я стоял и смотрел, а потом отвернулся, потому что стало противно.

Когда отец успокоился, я зашёл в комнату. Ноги ступили на что-то мокрое и холодное, я опустил голову вниз. Ноги были в луже крови, которая растекалась всё дальше. Она лежала на полу неподвижно, согнувшись калачиком. Я подошёл, тронул её за плечо.

— Мам, вставай, — она открыла глаза и снова закрыла. — Мама, ну же, давай я помогу, — я попытался приподнять её, она сделала над собой усилие, ухватилась за меня, но снова рухнула на пол, в полном бессилии, застонав от боли.

— Иди, сынок. Сейчас боль немного поутихнет, и я сама встану. Иди.

И мне пришлось уйти. А она действительно встала, сходила в душ, смыла с себя всю кровь. И упала на кровать без сил, раны её снова начали кровоточить, но она не обратила на это внимания.

Отец из дома ушёл и в течении следующих двух суток не появлялся. Ирсен тоже не приходил по неизвестным причинам, хотя мама ждала именно его. И может быть, если бы он пришёл, эта история не закончилась бы так трагично. Если бы он пришёл, я бы уговорил маму уехать вместе с ним. И, может, даже поехал бы с ними, но Ирсен словно забыл про маму. А может, отец с ним что-то сделал, я не знаю.

Когда я вернулся из школы, в квартире, как всегда, было тихо. Я скинул портфель, бросив у порога, достал оттуда тетрадь по математике. В этот день мне удалось получить оценку пять за решение задач, которые я разбирал самостоятельно с тяжёлым трудом, но всё же добился успеха. Я побежал к матери, но в комнате никого не было. В гостиной тоже, и на кухне пусто.

«Наверное она в ванной».

Я постучал несколько раз, но мне никто не отозвался, тогда потянул ручку на себя, и незапертая дверь свободно открылась. Я помню, какой животный ужас испытал в тот момент. Увиденное, как говорится, врагу не пожелаешь. Мама лежала в ванной, а ванная была наполнена кровавой водой. Уродливые порезы покрывали её запястья, жизнь уходила из неё с каждой секундой. Когда я зашёл, она ещё была жива. Её глаза были приоткрыты.

— Мама… — она не сказала ни слова. По её щеке скатилась последняя одинокая слеза, а затем глаза её закрылись и сколько бы я не звал, она уже не реагировала. Как бы сильно не просил, сколько бы не кричал, она не открыла глаза, и только тогда я понял, что потерял единственный лучик света в моей тёмной душе.

Отец нашёл меня в коридоре. Я забился в угол и причитал, меня стали мучать галлюцинации.

— Мам…. Мама? Что с тобой? Мама, очнись, пожалуйста…

— Что же ты наделал, сынок… Это ты убил. Ты.

— Мама! Я не убивал! Нет, мама, это не я! Мама! Не говори так!

Я не слышал слов отца, который пытался достучаться до меня. В голове лишь звучал осуждающий голос матери, и хоть я понимал, что в жизни она бы никогда так не сказала, мой мозг не желал возвращать меня к реальности. Ирсен в моей жизни больше не появлялся, отец не говорил, я не спрашивал. Может отец его убил, может он просто решил более в нашу жизнь не вмешиваться.

Обеспокоенный моим состоянием, отец запер меня в психушке на семь лет. Когда я вернулся, мне было 14, отец уже был женат на другой. У меня появилась сводная сестра Чора. Постепенно всё немного забылось, жизнь с Чорой подарила мне те положительные эмоции, коих я не испытывал за всю жизнь. Отношения с отцом испортились, зато с его новой женой мы неплохо ладили. В старшей школе я познакомился с Юнги, мы стали проводить вместе время, Чора попала в дурную компанию, подсела на наркоту. Родители вытаскивали её из наркотической зависимости, на меня не обращали внимания, но я был даже рад этому. Так и прошло моё детство и подростковая жизнь. Как ни странно, но всё это так явственно живёт в моей памяти, что мне кажется, через тридцать лет я буду помнить всё также отчётливо, как сейчас. Образы мёртвой матери, взбешённого отца, бессознательной Чоры уже никогда не будут стёрты временем. Они будут жить в моей голове также, как в сердце.

                                        ***

— Лиён, почему ты здесь? — она сглотнула и сжала в кулаки руки, прежде чем ответить.

— Потому что я сама согласилась.

— Я не хочу тебя сейчас к этому принуждать. Ты можешь уйти.

— И тогда Чора окажется на улице? Она этого не заслужила.

— А ты? Ты, Лиён, заслужила?

Она не ответила. Но и уходить она никуда не собиралась. Однако ей не хватало смелости сделать первый шаг, и тогда неприятное время прошло бы быстрее.

Я подошёл медленными шагами, прекрасно зная, как сильно её нервирует томящее ожидание, положил руку ей на талию, заставил сделать шаг ближе, она упёрлась руками мне в грудь, я заметил едва ощутимую дрожь в её теле.

— Тише, всего лишь поцелуй, — она отвечала на мои ласки неуверенно и со страхом. Она шла на это сама, но она всё ещё боялась, всё ещё ей был неприятен я, но она стояла здесь, потому что не могла допустить, чтобы Чора оказалась без покровительства.

                                         ***

Я всматривался в каждый сантиметр её кожи и всем телом ощущал её напряжённость, которую мне никак не удавалось снять. Каждое моё касание было ей неприятно, но она терпела и терпела, потому что была готова пожертвовать собой ради Чоры. Ради предательницы, которая не сможет отплатить ей даже половины благодарности. И мне так нравилось её самопожертвование, её добродушность, что я был готов упиваться этим бесчисленное количество времени.

Смотреть, как она сжимается в моих руках, как от болезненных ощущений выгибается её спина, как фарфоровая кожа покрывается багровыми отметинами. Как невинная душа покрывается шрамами, как она становится моей.

Целовать её мокрые от слёз щёки, ощущать всем телом её дрожь, сжимать в руке её волосы, кусать её пухлые губы, смотреть в бездонные глаза и видеть в них страх, нерешительность, ненависть, презрение. Когда в голову приходит мысль о том, что я могу наслаждаться этим телом столько, сколько мне будет угодно, то всё вокруг начинает кружиться, невинная ласка снова перерастает в грубую, движения становятся быстрее, поцелуи настойчивее. Её тяжкое дыхание отчётливее, а моё возбуждение сильнее. Она произносит моё имя, когда очередной укус на её коже начинает кровоточить, затыкать её грубым поцелуем ещё приятнее, потому что в этот раз она сама сделала свой выбор. И отказаться уже не может.
Когда всё заканчивается, она не ложится рядом со мной, а сидит, прикрывшись оделом, повернувшись ко мне спиной. Касаюсь рукой обнажённой кожи, она дёргается, как от удара током. Придвигаюсь ближе к ней, оставляю невесомый поцелуй на плече, вижу, как она стирает слёзы.

— Лиён, неужели со мной так плохо?

— Плохо, потому что это не мой выбор.

— Ты могла уйти. Ничего бы не было.

— Чонгук! Это не моё решение! Ты просто воспользовался тем фактом, что я не могу отказаться. Потому что я не ты! Я не настолько жестока, чтобы выставить родного человека на произвол судьбы!

Она вскочила с кровати, подхватила с пола свою одежду и пулей выбежала из комнаты, оставив после себя лишь воспоминания близости.