Ставка

Ненавидеть кого-то и также страстно желать — это вещи, которые я не пойму никогда. Мстительный Чонгук делал больно Джину через меня и наслаждался мной же. Это было очень странно, и иногда я не видела смысла в его действиях.

— Джину плевать на меня. На меня, на Чору. Так есть ли смысл держать меня здесь?

Молчит. Молчит, ничего не отвечает и только его сосредоточенный взгляд становится мне ответом. Он и сам не знает, что хочет. Он сам не понимает, что делает и мои вопросы всегда злили его так сильно, что мне становилось до жути страшно находиться рядом с ним.

Прошло пять дней. Я работала служанкой, переписывалась с Юнги через телефон Дауль, болтала с Чорой, а ночью уходила к Чонгуку.
Просыпалась рано утром, уходила и так по кругу. Я сама согласилась на телесную расплату за проживание здесь Чоры. Я думала, что привыкну, думала, что смирюсь и однажды перестану придавать этому значение. Но невозможно было привыкнуть к боли, когда запястья вдавливали с силой в кровать, когда зубами впивались в кожу, когда мужская рука в одну секунду ласкает, а в другую оставляет синяк.

«Прости, Лиён, я это сделал. И сделаю снова и снова. Поэтому уже не хочу тебе нечего обещать», — и я это знаю. И хочу сказать ему об этом, но сил, чтобы говорить, у меня нет. Я, вымотанная физическим трудом и его издевательствами, просто хочу уснуть и не проснуться. И во сне не вспоминать об обжигающих кожу прикосновениях, которые как клеймо впечатываются в тело. Ненавижу. Как я его ненавижу, всем сердцем, телом и душой я желаю ему смерти, я желаю ему пройти через двадцать четыре кругов ада. И чтоб душа его вечно мучилась, неприкаянная нигде.

— Как идут дела на работе? — спрашиваю у Чонгука, который присел на перевёрнутое железное ведро возле меня, пока я с лёгким волнением перебираю постельное бельё, предназначенное для персонала.

— Хуже некуда. В компании завелась крыса, кто-то сливает данные конкурентам. Всё катится к чертям.

В последнее время Чонгук явно был весь на нервах, и это очень сильно отражалось на его поведении: он то был взвинчен и агрессивен, то, наоборот, хмур, задумчив и молчалив. В голове мелькнула догадка, что, возможно, «крыса» в компании — это проделка Юнги.

— А тебе что, интересны мои дела в компании?

— Ты срываешь на мне злость, думаю, я могу хотя бы знать, что случилось.

Он как-то не по-доброму усмехнулся, а затем встал и подошёл ко мне. Пришлось сделать усилие, чтобы не вжать голову в плечи.

— Я не злость срываю. Я спокойствия ищу.

«И это одно и тоже». Пронеслось в мыслях, но наружу выскользнуть не успело: он целует меня в губы. Сначала легко, а потом опрокидывает на траву и целует уже всерьёз, страстно, требовательно, глубоко проникая языком. И снова руки его пробираются мне под рабочий фартук и накрывают ягодицы, больно сжимая в местах, где синяки ещё не успели сойти, пальцы скользят к промежности, жмурю глаза, ухватив его за плечи. Чувствую, как колит спину жёсткая трава, а солнце глаза слепит. Но всё это имеет ничтожное значение в сравнении с его настойчивыми губами, руками, скользнувшими между ног, зубами, прикусывающими нижнюю губу до моего вскрика. Тяжесть его тела почти не даёт мне дышать, а затем… Ледяная вода ударяет меня по лицу хлёстко, словно пощёчина. Заливает глаза, рот, я захлёбываюсь и пытаюсь прокашляться.

— Чёрт! — шипит Чонгук, и в глазах его разгорается даже не злость или раздражительность, а безумство.
С его волос ручьями течёт вода. Он скатывается с меня в сторону, и я вижу перед нами Дауль с виноватым взглядом и пустым помойным ведром. Она стоит, прикрывая рот рукой, и, кажется, от страха даже сказать ничего не может. Чонгук резким жестом оправляет мне подол платья и начинает довольно неторопливо приводить в достойный вид свои джинсы, не сводя с горничной  злобного взгляда.

— Хотелось присоединиться — могла бы просто сказать, — неприязненно бросает он ей, застёгивая, наконец, ширинку.

— Господин… Я… Я не заметила вас, ради бога, простите, извините, я хотела воду на траву выплеснуть и не заметила вас…

Дауль делает несколько шагов назад, голос её дрожит, она слегка заикается. Чонгук помогает мне встать.

— Давайте я постираю одежду…

— Не надо. В следующий раз очки надевай, раз не видишь, куда воду льёшь.

И он уходит, напрочь забыв про меня. Я облегчённо вздыхаю, когда он скрывается из моего поля зрения, поправляю одежду. Дауль закатывает глаза и делает недовольное лицо. Как будто и не было страха секунду назад.

— Ты как? Всё в порядке?

— Да, спасибо… Ты это специально сделала?

— Лиён, у меня плоховатое зрение, но я не настолько слепая! Или что? Не надо было?

— Нет-нет, я просто удивлена. Спасибо.

— Обращайся. А то совсем уже с катушек слетел, в рабочее время, да ещё и на улице руки распускает. Ты хоть в туалет одна ходишь?

— Да, одна. Надеюсь, это не изменится.

Работая вместе с Дауль, мы часто обсуждали её жизнь и изредка касались моей. У меня всё было скучно до момента, пока Джин не влез в долги, а вот у Дауль действительно было много приключений. Как выяснилось, у неё был кратковременный роман и с Юнги, и с Чонгуком. Отношения с Чоном начались уже здесь, когда она работала служанкой, а вот отношения с Юнги были ещё до этого, когда она училась на психолога. У них были какие-то общие друзья, которые на 1 курсе и познакомили Дауль с Юном. Они некоторое время встречались, но расстались на хорошей ноте, когда Юнги влюбился в другую. Девушку, кажется, звали Мэй. Она была не местной и приехала из Японии. Что было потом, она не знала, её перестало это волновать.

Причина конфликта Чонгука и Джина также оставалась в тайне между ними.
Иногда ночью, засыпая рядом с Чонгуком, я тосковала по Юнги. И боялась в своих кошмарах произнести вслух его имя. Спала я плохо, меня мучали или кошмары, или бессонница. Во сне я видела яростного Чонгука и доброго, как ангел Юнги. Я рвалась к нему, бежала со всех ног, но когда между нами оставалось пару метров, он исчезал и передо мной появлялся Чонгук. Иногда просыпалась в слезах, Чон будил меня и успокаивал, как мог. Но становилось всё только хуже. Я с нетерпением ждала день, когда смогу воплотить в жизнь следующие действия плана.