Бездушный

Я вздохнула, вспоминая какой была в восемнадцать лет. Одинокой, напуганной, смотрящей на мир с нервно бьющимся сердцем и широко раскрытыми глазами, потому что знала: никто не позаботится обо мне, кроме меня самой. Вспомнила автобус, увозивший меня из города. Письма, в которых уверяла родителей, что у меня все хорошо. Обиду, стыд, боль. И все это по вине стоящего рядом со мной человека.

– Знаешь… – Я грустно улыбнулась, не обращая внимания на ледяной дождь, который старался приморозить нас к тротуару. – Я привыкла думать, что ты злой человек. Вот только твоя злость направлена не на меня. А на самого себя. Так что для меня ты просто урок. Важный, жестокий урок. Но не более.

Я лгала, потому что мне очень хотелось, чтобы он ушел. Потому что сейчас у меня не получалось быть хорошим человеком. В голове мелькнул образ, как Даня  сжимает в руках платье Джорджии, то самое, что было на ней десять лет назад. После того, как он прикасался ко мне. После того, как он отметил меня.

– Я нашла новую работу в галерее. И в этот раз не ты устанавливаешь правила. На сей раз ты проиграл.

* * *

А вечером я сделала то, чего не позволяла себе с тех пор, как покинула родительский дом. Вытащила коробку из-под обуви. У всех, наверное, есть такая коробка, где хранятся маленькие сентиментальные секреты. Но моя отличалась. В ней хранилось не то, что хотелось помнить. А то, что хотелось забыть. И все же я повсюду таскала ее с собой. И даже забрала в Санкт-Петербург. Я пыталась убедить себя, что прихватила ее потому, что не желала, чтобы кто-нибудь о ней узнал. Но на самом деле я просто не могла расстаться с напоминанием о том, кем мы были.

О том, кем могли стать.

В маленькой потрепанной коробке из-под кед хранилось напоминание о том, почему я полюбила Барона «Даню» Спенсера в выпускном классе.

В Школе 2033 существовала традиция тайных друзей по переписке. Они выбирались из учеников одной школы и одной параллели. Отказы не принимались, и все придерживались простых правил.

Никаких нецензурных выражений.

Никаких намеков о том, кто ты. И никаких обменов друзьями по переписке.

Директор Фоллоувилл, мать Янгера  считала, что это помогает ученикам относиться друг к другу добрее. Потому что нельзя знать наверняка, кто твой друг по переписке. Меня всегда удивляло, что в такой привилегированной школе прижилась такая старомодная игра. Но, казалось, ученики с удовольствием писали своим приятелям по переписке. Я видела, с какими лицами они смотрели, как назначенный учитель рассовывал конверты по шкафчикам, желая наброситься на него и вытрясти, кто, черт побери, их друг по переписке. Но это ни к чему бы не привело.

Лишь директор Фоллоувилл знала, кто кому писал.

А студенты даже не догадывались. Письма печатались на компьютере, а не писались от руки, к тому же нас обязали подписываться фальшивыми именами, чтобы скрыть свою личность.

Так или иначе, но я привязалась к своему другу по переписке с самого первого письма, которое получила в первую неделю обучения в новой школе. Может, это случилось потому, что для меня это произошло неожиданно, поскольку я не знала, когда наступит этот день. И мой друг по переписке решил начать наш разговор так:

Разве мораль – понятие относительное?

Мрак.

Такой философский вопрос обычно не задают восемнадцатилетние подростки. Хоть нам и не разрешалось обсуждать содержание наших тайных посланий, но я не сомневалась, что большинство обсуждают школу, домашние задания, торговые центры, вечеринки, музыку и прочую лабуду, но уж точно не это. Но в самом начале года меня еще переполняли надежды и уверенность в себе, поэтому я ответила:

Это зависит от того, кто спрашивает.

Цветок.

По правилам нам следовало отправлять друг другу по одному письму в неделю, поэтому я обрадовалась, увидев ответ уже через два дня.

Хорошая попытка, Цветок. (Хотя на самом деле ты нарушаешь правила, потому что, судя по подписи, ты девушка.) Так что позволь мне задать еще один вопрос, и на этот раз постарайся не уходить от него, как жалкая киска. В каких случаях нормально, если такое вообще возможно, нарушать закон?

Мрак.

Впервые с момента моего появления в Санкт-Петербурге я рассмеялась. А затем весь день обдумывала свой ответ.

Ну, Мрак (мне мало понятно, чем «Цветок» отличается от «Мрака». Так что ты тоже нарушаешь правила, потому что, судя по подписи, ты парень), я дам тебе прямой и неожиданный ответ. На мой взгляд, иногда нарушать закон – нормально. Когда это жизненно необходимо, произошла непредвиденная ситуация или закон не поддается здравому смыслу.

Например, в вопросах гражданского неповиновения. Таких, как поход Ганди к морю за солью в качестве протеста английским колониальным властям в Индии и налогам на соль. Или отказ чернокожей Розы Паркс уступить место белому мужчине в автобусе. Я не считаю, что мы выше закона. Но и не думаю, что ниже. Полагаю, мы должны прислушиваться к нему, но руководствоваться здравым смыслом и думать, прежде чем что-то делать.

P. S. Назвав меня «жалкой киской», ты нарушил правило о нецензурной брани, так что теперь ты стал кем-то вроде анархиста в мире друзей по переписке.

Цветок.

Ответ пришел в тот же день, что показалось мне рекордом всех времен. Никто не стремился писать чаще необходимого, но мне нравился Мрак. А еще мне очень нравилась анонимность, потому что не оставалось сомнений, что Мрак, как и все остальные, каждый день обращался со мной как с дерьмом только потому, что я дочь прислуги. И в этой ситуации мне бы не помешал друг.

Тебе почти удалось впечатлить меня. Может, нарушим еще больше правил, и ты придешь ко мне сегодня вечером? Мой рот хорош не только для философских бесед.

Мрак.

Я покраснела и скомкала его письмо, а затем швырнула его в мусорную корзину, стоящую у моей кровати. До этого я считала, что разговариваю с кем-то действительно забавным и умным, а он, оказывается, просто хотел залезть мне в трусики. Так что я ответила Мраку лишь спустя неделю, потому что просто не могла откладывать дальше из-за установленных правил.

Нет.

Цветок.

Мрак тоже протянул до самого последнего дня, прежде чем написать мне.

Непростительная ошибка.

Мрак.

На следующей неделе я решила прекратить эти игры и написать нормальное сообщение. Та неделя далась мне нелегко, потому что именно тогда Даня  выкрал мой учебник математики. Он завладел всеми моими мыслями, но я старательно отгоняла их и пыталась переключиться на что-то другое.

Как думаешь, мы когда-нибудь разгадаем секрет старения? А может, у тебя возникали мысли, что мы родились слишком рано? Может, через сто – двести лет люди найдут лекарство от смерти. И тогда все, кто продолжит жить, оглянутся на нас и подумают: «Здорово им не повезло. А мы будем жить вечно». Ахахахаха

Кажется, я пессимистка.

Цветок.

Он ответил на следующее утро.

Скорее всего, этим людям придется восстанавливать разрушенный и загрязненный мир, который мы им оставим, потому что трахались и веселились, пока они еще были спермой и яйцеклеткой. А что касается твоего вопроса… Нет, я не хочу жить вечно. Какой в этом смысл? Неужели у тебя нет каких-то желаний? Или мечтаний? А останутся ли они такими заветными, если ты будешь бессмертной? Станешь ли ты гнаться за ними сегодня, если будешь знать, что сможешь сделать это завтра, или через неделю, или через год. А может, и через сотню лет?

Думаю, ты просто реалистка и, возможно, немного странная.

Мрак.

Я не смогла ответить ему в тот день, поскольку готовилась к очередному важному экзамену. Так что планировала ответить на следующий. Но не успела. Мрак написал еще одно письмо.

Я не имел в виду ничего плохого. Твоя странность не вызывает отвращения.

Мрак.

Держу пари, ты просто подлизываешься, чтобы вновь пригласить к себе домой.

Цветок.

Я вздохнула, надеясь, что за этим сообщением не последует затишье. Но Мрак написал мне через два дня.

Я даю лишь один шанс, милая. И не стану приглашать снова. Поезд ушел. Кроме того, меня не покидает чувство, что я знаю, кто ты. И если это так, то мне не хочется, чтобы ты приближалась к моей кровати и даже дому.

А могут ли войны быть справедливыми?

Мрак.

Весь день мое сердце бешено колотилось в груди. В школьных коридорах я всматривалась в лица учеников, пытаясь поймать странные взгляды. Но ничего не обнаружила. Все вели себя как и всегда. Они либо игнорировали меня, либо насмехались надо мной. Все, кроме Егора. Он просто не давал мне проходу. А мне так хотелось отказать ему, объяснить, что нам не стоило встречаться, потому что у меня есть чувства к его другу. Но даже я понимала, насколько жалко это звучало. Влюбилась в задиру. Жажду человека, который считает меня отвратительной.

И все же я не стала отвечать Мраку. Решила, что напишу ему короткий ответ, когда вынудят правила, и сменю тему, как сделала в прошлый раз. Но мне не удалось, потому что на следующий день я получила новое письмо.

Я задал тебе вопрос,Юля. Как ты думаешь, войны могут быть справедливыми?

Мрак.

Теперь-то я точно знала, кто мой друг по переписке. Поэтому каждый раз, когда сидела с ним на литературе или сталкивалась в коридоре, я отворачивалась в другую сторону, злясь на себя за то, что так легко общаюсь с Мраком. Казалось, что теперь, узнав мое мнение на некоторые вопросы,Даня заполучил доступ к моим сокровенным мыслям. Хотя я и сама понимала, как это глупо. И чтобы развеять мои последние сомнения, следующее письмо от Мрака я обнаружила не в своем шкафчике, а на столе в своей комнате в квартире прислуги.

Почему ты никогда не сопротивляешься? Я украл твой учебник. Извожу тебя. Возненавидел тебя. Дай мне отпор, Служанка. Покажи, чего ты стоишь.

Мрак.

До конца месяца мы обменивались пустыми письмами. Я ничего не писала ему, но иногда, когда мне становилось особенно скучно, могла нарисовать что-нибудь оскорбительное. А в его конвертах лежали чистые листы. Иногда я вдыхала их аромат и потирала в руках, зная, что он прикасался к ним.

А потом я начала встречаться с Егором

Да, мне было стыдно, но и отказываться я не стала. Он мне действительно нравился. Но я не любила его. Хотя вряд ли в столь юном возрасте это имело значение. И я чувствовала себя легче, думая, что и Егор не любит меня. К тому же мы действительно хорошо проводили время вдвоем. А еще весело. Мы оба хотели продолжить учиться за пределами штата, что делало наши отношения более легкими и менее серьезными. По крайней мере, мне так казалось.

Вскоре после того, как я начала встречаться с Егором, Мрак написал вновь.

Чем отличается похоть от любви?

Мрак.

И конечно, я ответила, но не из необходимости, а потому что наслаждалась каждой возможностью поговорить с ним.

Похоть – это когда хочется, чтобы другой человек доставил тебе удовольствие. А любовь – это когда тебя заботит удовольствие другого человека.

Цветок.

Следующее письмо я открывала дрожащими руками. И они продолжались еще несколько месяцев, пока Мрак заползал в мою душу, где отыскал уютный уголок и устроился там поудобнее.

А если я хочу причинить другому человеку боль, то это ненависть?

Мрак.

Нет, это страдания. Ты хочешь причинить боль человеку, который причинил боль тебе. Думаю, когда ненавидишь человека, то просто желаешь, чтобы он исчез из твоей жизни. Ты действительно ненавидишь меня, Мрак?

Цветок.

Мне потребовалось много смелости, чтобы задать ему этот вопрос. А ему потребовалась целая неделя, чтобы ответить на него.

Нет.

Мрак.

Хочешь поговорить об этом при встрече?

Цветок.

Нет.

Мрак.

Остаток года мы перебрасывались сообщениями на философские темы и болтали об искусстве. Я встречалась с Егором, а Даня трахался со всеми подряд. Мы больше никогда не говорили на сокровенные темы. И никогда не признавались друг другу ни лично, ни в письмах, что это именно мы. Но с каждым письмом становилось все яснее, что мы подходим друг другу.

И каждый раз, когда я видела, как он шагает по коридору с ленивой улыбкой на лице и гаремом из болельщиц или парнями из футбольной команды за спиной, на моем лице появлялась лукавая улыбка. Та, что говорила: «Я знаю тебя лучше, чем они». Эти ученики могли тусоваться с ним хоть каждый день и посещать все его дурацкие вечеринки, но лишь я знала о нем действительно важные вещи.

Даже когда он пытался поцеловать меня той ночью, мы не вспоминали о Мраке и Цветке. А на следующей неделе от него пришло письмо, будто ничего и не случилось. Будто Даня и Мрак оказались совершенно разными людьми.

Единственный раз, когда он признал, что действительно писал мне письма, произошел в тот день, когда я навсегда покидала Москву. Мы попрощались с тайным другом по переписке за неделю до этого, но на своем чемодане я обнаружила новый конверт. Почерк показался мне незнакомым, но я все равно знала, от кого это письмо.

Надпись на конверте гласила: «Открой его тогда, когда поймешь, что простила меня».

И с тех пор он так и лежал нераспечатанным.

Даже после того, как мы переспали, я не считала, что простила его. Скорее, просто удовлетворила свою потребность в нем. А сейчас? Сейчас ничего не изменилось, но любопытство взяло верх над самообладанием.