Олеандр

— Мне так жаль, малыш, — сказал Нейтан, когда я рассказал ему о разводе Люка и Бет.

Он нисколько не удивился, что я на стороне Люка, а не сестры. Сказал, что на моем месте чувствовал бы то же самое. Он знал, как мы с Люком близки, и считал поговорку про «кровь не водица» полной чушью.

Родители Нейтана развелись, когда ему было двенадцать, что, по его словам, сильно повлияло на него — из него вырос навязчивый трудоголик с синдромом отличника. («Ну а ты уже взрослый, так что справишься», — добавил он тогда с улыбкой.)

Нейтан снял уединенный коттедж из белого кирпича с садом, засаженным душистыми травами, примерно в двадцати пяти минутах езды от Деверо. С другой стороны сада за калиткой вилась одна из пяти прибрежных троп, отмеченных на странице «Куда сходить на Джерси» официального туристического сайта.

Дом стоял в тихом, живописном уголке острова, идеально подходящем для работы над сценарием.

В понедельник я забрал его из аэропорта и повез в новое временное жилище. Как оказалось, я не раз проезжал мимо этого дома на уроках вождения, и сразу узнал поворот на тупиковую улицу.

Он решил не брать машину в аренду. Я сказал, что до большинства мест на острове можно доехать на велосипеде, и предложил подвозить его, когда понадобится.

Нейтан вышел из зоны прилета с двумя огромными чемоданами — в них было упаковано все необходимое до возвращения в Нью-Йорк через три недели. Мы нашли ключ в ящичке с кодовым замком, оставили чемоданы за порогом и отправились осматривать коттедж.

Он оказался меньше, чем наш дом в Деверо: одна спальня и маленький кабинет на верхнем этаже с видом на тропу у обрыва. Хорошо оборудованная кухня, просторная ванная и уютная спальня с широкой кроватью, на которую Нейтан тут же повалил меня и зацеловал до потери пульса.

— Как же я скучал по тебе, — выдохнул он мне в губы.

Я поцеловал его в ответ и прошептал после:

— Я тоже.

После ужина мы вышли в сад с бутылкой вина, уселись за небольшой пластмассовый столик и слушали, как волны бьются о скалы внизу. Когда я рассказал ему о Люке и Бет, он поделился своей историей с факультетского ужина. Один из преподавателей истории напился и начал к нему клеиться, но, сколько бы я ни выпытывал, Нейтан отказался говорить кто именно. Сказал, что его «репутация и так висит на волоске».

Когда бутылка опустела, и мы лежали на диване, переплетясь конечностями и обмениваясь нежными поцелуями, он поднял голову и посмотрел на меня с явным намеком. Между нами витало негласное понимание, что сегодня все случится. Я заранее собрал небольшую дорожную сумку и захватил ее, когда поехал за ним в аэропорт.

— Ты решил? — тихо спросил он. Его пальцы прошлись от уголка моих губ к подбородку. Я хотел его до дрожи. И он меня.

Я сглотнул, прокашлялся и ответил как можно увереннее:

— Да. Наверное... я хочу, чтобы ты был сверху.

Брови его приподнялись едва заметно.

— Наверное?

— Нет. Точно хочу, — сказал я решительно, глядя ему в глаза. — Я много думал об этом. Хочу понять, мое ли это. И хочу попробовать это именно с тобой. Ну, ты ведь сделаешь все как надо, а не как какой-нибудь дебил-гребец из Корпуса, который боготворит Тарантино.

— Скорее всего, — усмехнулся он.

— Так... ты согласен? — спросил я.

— Джуд, — сказал Нейтан, касаясь моих губ, — в мире нет ничего, чего я хотел бы сильнее.

— Даже еще один «Оскар»? — я улыбнулся.

Он размышлял пару секунд.

— Если так подумать, два — это уже перебор.

Я рассмеялся.

🌸

Нейтан действительно знал, как надо, в этом я не ошибся. Он повел меня в душ, и мы стояли вместе в старой ванне на ножках под потоком горячей воды. Он быстро смыл с себя пену, потом подробно рассказал мне, как подготовиться — тщательно и аккуратно были главными пунктами инструкции, — и оставил одного. Велел, когда закончу, вернуться в кровать.

Сначала он растягивал меня пальцами медленно и бережно, повторяя вполголоса: «Хороший мальчик», «Идеальный», «Ты такой красивый, малыш». Потом предложил сесть на него сверху, чтобы самому контролировать глубину проникновения, но мне это показалось слишком... откровенным для первого раза. Поэтому я лег на спину, поднял и развел ноги, и подумал об Англии*.

Его член был не такой большой, как у меня, но все же больше пальцев, которые он погружал в меня до него. И хотя Нейтан входил медленно, осторожно, мне казалось, что меня разрывает изнутри. Острая боль, режущая, отдавалась в позвоночник, и мы несколько раз останавливались, когда он напоминал мне дышать. Я мысленно клялся себе, что больше никогда и ни за что не соглашусь на это снова. А потом боль внезапно сменилась резким, пронизывающим удовольствием, которое, казалось, исходило из места глубоко внутри, о существовании которого я раньше не подозревал.

Нейтан заметил это и начал двигаться медленно, потом быстрее. Но вскоре боль вернулась, и начались качели между дискомфортом и этим странным, непривычным наслаждением, пока голова не закружилась, и дыхание не сбилось.

Он стал толкаться глубже, а я мог только сжиматься и терпеть. Нейтан целовал меня, шептал, что я хороший, идеальный, красивый. Я вцепился пальцами в его плечи, уткнулся лицом в шею и просто ждал, когда все закончится. Было приятно, но отрывисто, мимолетно; его тяжесть, запах и тепло возбуждали, но я знал, что должен чувствовать больше. Так я понял, что позиция пассива не для меня. И, пожалуй, хорошо, что я наконец-то с этим разобрался. Еще лучше, что именно Нейтан — идеальный, внимательный, мягкий Нейтан — стал тем, кто помог мне закрыть этот вопрос.

Он кончил, навалился на меня, но почти сразу отстранился и распластался рядом.

— Блядь, малыш, это было потрясающе, — выдохнул он. Снял презерватив и бросил рядом с кроватью. Спустя около минуты, отдышавшись, он поднялся, озабоченно нахмурив лоб. — Тебе было больно?

Я покачал головой.

— Нет, не особо. — Приподнялся, глянул вниз между ног. Там было странное ощущение — разом и пустоты, и влажности от смазки. Использованности. Мне это не понравилось.

— Пойду... в ванную, — сказал я и ушел, притворно хромая, будто от дискомфорта, просто чтобы его рассмешить.

В ванной я вытерся полотенцем — у меня так и не встал, пока он меня трахал, — и открыл кран, создав фоновый шум льющейся воды. Потом, поморщившись, опустился на крышку унитаза и позволил знакомой после-сексуальной тоске накрыть меня с головой.

Значит, я не пассив. Не трагедия. Просто факт. Тем более Нейтан не был зациклен на ролях. Он говорил, что предпочитает быть сверху, но это не принципиально. Значит, я просто буду активом — и все будет нормально.

Ожидал ли я, что мне понравится? Нет. Удивился, что не понравилось? Тоже нет.

Так почему тогда я так разочарован? Как будто потерял что-то. Как будто провалил нечто важное, почти судьбоносное.

Наверное, я и правда думал, что после этого все изменится или произойдет какой-то перелом в душе. Что я наконец сойду с дороги, по которой шел с момента, как впервые увидел Каспиена Деверо. Выйду из кокона разбитого сердца обновленным, цельным, другим. Тем, кто больше не нуждается в нем.

Но ничего не произошло. Я остался тем же. И каким-то образом он снова просочился в мои мысли, заполонил собой сознание, словно во плоти сидел здесь на краю ванны, глядя на меня холодными голубыми глазами, тихо радуясь тому, что я снова проебался. Не только в этом глупом акте сексуального самопознания, но и в главном — в попытке вырвать его из сердца и души.

Я все еще любил Каспиена. Все еще хотел Каспиена. И в этом извращенном понимании было даже какое-то мрачное утешение — ведь даже если бы этой ночью все пошло иначе, это не отменило простых истин.

Нейтан был всем, чего я должен был хотеть. Всем, что мне было нужно. Но я сидел там и понимал, что хочу совсем не этого. И нуждаюсь я не в этом. Не в чем-то другом, а в ком-то. Только так я могу почувствовать себя целым. Только так могу исцелиться. Быть с ним. Знать, что он хочет меня. Любит меня.

И поскольку я знал, что это невозможно, потому что он попросту не способен на это, очередное осознание вызвало новое, но знакомое чувство опустошенности.

Ужас и безысходность от того, что мне придется до конца жизни хотеть и любить человека, который не хочет и не любит меня, были самой невыносимой пыткой, какую можно вообразить.

В груди поднялась волна паники, тяжелая и удушающая; на миг мне стало трудно дышать. Грудь сдавило, голова казалась легкой, почти невесомой. Я наклонился вперед, опустил лицо между колен и заставил себя дышать — медленно, ровно, вдох-выдох, вдох-выдох.

Внезапно раздался легкий стук в дверь.

— Малыш, все в порядке? — голос Нейтана вибрировал от беспокойства.

Я встал, выключил воду и мельком взглянул в зеркало, чтобы убедиться, что не выгляжу так, как чувствую себя. Открыл дверь.

Он успел одеться в темно-синюю футболку и черные шорты. Волосы взъерошены, будто он нервно теребил их пальцами.

— Да, прости. Сел и не смог подняться, — я усмехнулся. — Кто-то тут буквально затрахал меня до посинения.

Шутка не зашла.

— Джуд, — только и сказал он.

— Все нормально, честно, — я чмокнул его в щеку.

Он пошел за мной в спальню, а я достал из сумки домашние штаны и футболку. При этом чувствовал на себе его взгляд, которым он прожигал меня с порога. Его тревогу.

— Джуд, с тобой правда все нормально?

— Я же сказал, — ответил я чуть резче, чем собирался. Чтобы сгладить вспышку, подошел и обнял его за талию. — Все хорошо. Правда. Просто, мне кажется... я не пассив.

Он отстранился, чтобы уставиться на меня вопросительно.

— Что?

— Думаю... ну, это просто не мое. И дело не в тебе. Просто не мое, и все. — Я виновато посмотрел на него.

— Так вот почему ты такой? — в голосе прозвучало облегчение. — Из-за того, что тебе не понравилось?

Я пожал плечами.

— Блядь, малыш... — Он притянул меня к себе, прижал к груди, уткнулся носом в мои волосы.

Он был выше, и я часто оказывался в таком положении — прижатым к его груди, чувствуя его дыхание у виска, когда он притирался носом или подбородком о мои волосы.

— А я столького себе надумал, — прошептал он.

— Прости, — пробормотал я в его грудь.

— Нет, это я должен извиниться, — сказал он тихо. — Прости, что тебе не понравилось. Я хотел, чтобы тебе было хорошо.

— Я не говорю, что мы больше никогда не попробуем. — Но в глубине души очень надеялся, что не придется.

— Мы не будем делать ничего, что доставит тебе дискомфорт. Никогда, — сказал Нейтан. — Я же говорил, это неважно. Джуд, мне гораздо важнее ты, чем то, кто из нас сверху. Главное — как ты себя чувствуешь, когда мы вместе. И хер с ними, с этими ролями.

Он говорил сердито, но злился не на меня. Потом снова поцеловал меня в макушку.

Что со мной не так, если даже это не приносило покоя? Вот он — человек, который обнимает меня, говорит, что для него важны мои чувства, мой комфорт, а мое сердце все равно ноет по тому, кому на них наплевать. Я ненавидел Каса в тот момент, как и себя. За то, кем он меня сделал. За то, чего он навсегда лишил меня.

Может, я и не мог отдать Нейтану всего себя — многое во мне Кас поломал или забрал с собой, — но я мог дать ему то, что осталось.

Этого, очевидно, было недостаточно. Нейтан заслуживал большего и вскоре поймет это.

И он понял. Даже раньше, чем я думал.

__________________

Прим.переводчика.

Подумал об Англии... в английском (особенно британском) контексте — это саркастическое выражение, восходящее к старой викторианской фразе «Lie back and think of England.» Применялось к женщине, которая во время секса с мужем (обычно без желания, выполняя супружеский долг) должна просто лечь, терпеть и думать о чем-то возвышенном — например, о родине, о долге, о приличиях. Со временем выражение стало ироничным и означает примерно: «Терпеть, делая что-то неприятное, ради долга или другого человека». В современном британском сленге: «I just lay back and thought of England» — «Я просто расслабился и решил переждать / сделать вид, что все нормально».