Олеандр

В итоге мне все-таки удалось уговорить Нейтана нанять нормального гида. Я мог показать ему, где приятно провести время (сказал я, подмигнув), но уж точно не места, где немцы построили свой первый бункер на британской земле. Вообще, оказалось куда проще признаться умному профессору, что ты ничего не знаешь об истории своего острова, когда твой член уже побывал у него во рту.

Но я согласился поехать домой — хотя бы на те три недели, которые он собирался провести на Джерси. Люк пришел в восторг и уже строил планы порыбачить и пройтись по тропам западного побережья. Гидеон снова уехал в Италию, откуда должен был вернуться в Лондон, и по-прежнему зазывал меня в гости, если я вдруг не найду чем заняться. (На Рождество я так и не поехал, а в особняке все еще шел ремонт).

Это лето обещало быть совсем другим — без Гидеона и Дома Деверо. Так что после экзаменов второго курса, самых трудных и изматывающих в моей жизни, я с нетерпением ждал возвращения домой.

А точнее — возможности показать Нейтану место, где я жил.

За последние несколько лет дом перестал быть местом, куда мне хотелось вернуться. Все там напоминало о том, что я потерял, и это было больно. Но эти напоминания преследовали меня и в Оксфорде. Потому что Кас существовал не в каком-то конкретном месте — он жил во мне.

Однако тем летом я отправился домой, почти не вспоминая о Каспиене Деверо.

Я прилетел вечером последнего четверга июня и почувствовал атмосферу между Бет и Люком сразу, как только переступил порог коттеджа. Люк встретил меня в аэропорту — веселый и оживленный, но как только мы вошли в дом, все это улетучилось. Бет сидела за обеденным столом с ноутбуком, окруженная стопками бумаг, в одной руке держала телефон и то и дело проводила взгляд с одного экрана на другой. Я знал, что в апреле ее повысили, и теперь работа отнимала у нее намного больше времени и сил, чем на прежней должности менеджера в отделе продаж.

— Бет, он дома, — холодно произнес Люк, когда она даже не подняла головы. Я никогда не слышал, чтобы он так разговаривал с моей сестрой. Хотел посмотреть на его лицо, но он уже отвернулся к холодильнику.

— Привет, — отозвалась она, поднялась и быстро обняла меня.

— Как ты? Все работаешь? — Я кивнул на заваленный бумагами стол.

— Конец месяца. Завтра собрание руководства, — вздохнула Бет.

— Понимаю. — Я взглянул на нее с сочувствием.

— Джуди, есть хочешь? — спросил Люк, доставая из холодильника что-то похожее на остатки вчерашнего ужина.

— Нет, спасибо. Съел бургер в аэропорту.

Мне хотелось поскорее уйти из кухни, где воздух казался спертым от напряжения. Наверху я начал разбирать чемодан, но довольно быстро бросил это занятие и растянулся на кровати. Нейтан должен был приехать в понедельник вечером — сейчас он упаковывал вещи в своей квартире в Оксфорде, а утром в понедельник ждал курьерскую службу, чтобы отправить коробки в Нью-Йорк.

Нейтан не особо любил переписываться. Предпочитал звонки, в отличие от меня. Тем не менее я набрал его номер, и он ответил на четвертом гудке.

— Хей, привет, — сказал он. — Как прошел твой полет на пропеллерной жестянке через пролив?

— Шумно. Все скрипит и трясется.

— Да бля-ядь, — простонал он.

Примерно неделю назад я выяснил, что он не переносит перелеты. Настолько, что за два года только один раз возвращался в Нью-Йорк, и то на похороны своей любимой тети. Но даже не для того, чтобы попрощаться, а потому что должен был присутствовать на оглашении завещания. Сначала он хотел добраться до Джерси на пароме, пока я не сказал ему, что это займет десять часов. Самолетом — всего час. «Да, но это не настоящий самолет», — возразил он. Тогда я показал ему фото двигателя — и это его немного успокоило.

— Все будет хорошо, — заверил я его. — Они летают так низко, что если и упадут в море, брызг почти не будет.

— Я вешаю трубку.

— Шучу, — рассмеялся я. — Все прошло отлично. Самый приятный час в воздухе в моей жизни.

— Ладно, поверю тебе.

Он рассказал о предстоящем ужине с преподавателями, которого втайне ужасно боялся. Я знал, что он не особо общался с коллегами с кафедры. С первого дня местные профессора держались с ним настороженно: по его словам, они видели в нем молодого американского выскочку, у которого нет ничего, кроме блестящей статуэтки. И то, что ему еще не исполнилось и тридцати, только усугубляло их неприязнь.

— Да они будут волосы на себе рвать, — сказал я. — Потерять талантливого, сексуального лектора, обладателя «Оскара» — большая утрата для преподавательского состава. Кстати, ты не забыл упаковать статуэтку?

— Уже в коробке. Подожди-ка. Ты сказал «сексуального»?

— Ты же знаешь, что я считаю тебя секси.

— Да, но я думал, это из-за профессорской ауры. А сейчас я уже два дня как не твой преподаватель...

— Формально ты им остаешься до конца семестра, то есть до субботы. Так что...

— О, значит, в понедельник мы впервые встретимся, как мужчина с мужчиной, без условностей.

Я фыркнул.

— «Как мужчина с мужчиной»?

— Ну да. А что? Так и будет. — Он засмеялся. Я слышал, как он устраивается поудобнее, будто ложится в постель или вытягивается на сером диване в гостиной. — Ты думал об этом? — спросил он, голос стал ниже, хриплым.

С той ночи, когда мы впервые поцеловались, прошло почти шесть недель, и у нас было все, кроме полноценного секса. Нейтан действительно не настаивал и не торопил события. Хоть я и чувствовал, как сильно ему хотелось дойти до конца, он не делал ничего, что могло бы меня спугнуть.

Я рассказал ему, что, помимо девушки в старших классах (это он нашел милым и абсолютно ожидаемым), был еще один человек, к которому я относился серьезно. Он понял, что этот человек забрал у меня нечто такое, чего я, возможно, никогда уже не верну.

Но у терпения есть предел. И я начинал доходить до своего: я хотел его. Мы говорили о предпочтениях, о том, что мне подходит, а что, как я думал, — нет, о том, чему он мог бы меня научить. «Всему, — прошептал он тогда. — Мы узнаем, что тебе нравится, а что — нет. Все попробуем. Пожалуйста, не волнуйся, малыш».

Кстати, да. Это самое «малыш».

Мне казалось нелепым, что я могу быть чьим-то «малышом». Но когда он произносил это со своим тягучим американским акцентом, мне было не до смеха. Каждый раз у меня вспыхивали щеки, и я бы не сказал, что мне это не нравилось. Наоборот. Мне нравилось, как я себя ощущал. Мне нравилось быть с Нейтаном.

— Так ты думал об этом? — повторил он.

— Думал, — признался я. — Но... давай поговорим об этом, когда увидимся?

Я не хотел обсуждать это по телефону, и не потому, что смущался. Просто такие разговоры, особенно, когда я лежал с трубкой у уха в своей старой кровати, слишком напоминали то, что у меня когда-то было с другим. А ведь я вспоминал о нем все реже с каждым днем. Нейтан начинал заполнять некоторые зияющие дыры, которые он оставил во мне.

— Конечно, малыш. Как скажешь, — ответил он легко, без тени обиды. — У тебя все нормально? Как твоя сестра?

— Нормально. Работает, как всегда. Но Люк рад, что я вернулся.

— Ты расскажешь ему обо мне?

Нейтан знал, что Люк в курсе моей ориентации. Но я еще думал, как сказать Люку — и говорить ли вообще, — что один из моих профессоров приезжает на остров на три недели, и все это время мы проведем вместе. Я хотел опустить подробности, сказать, что познакомился в Оксфорде с одним человеком — без лишних деталей. Но это уже казалось обманом.

— А ты не против?

— Конечно, нет. С удовольствием с ним познакомлюсь, если захочешь.

Я представил, как Люк и Нейтан сидят напротив друг друга, вынужденные поддерживать разговор, — и меня окатило холодным потом. О чем они будут говорить? Люк не смотрит артхаусное кино, не читает книги, ничего не знает о Нью-Йорке. А Нейтан терпеть не может боевики, не смыслит в садоводстве и не отличит клевер от мяты. Но потом я вспомнил, что Кас с Люком тоже были совершенно разными и при этом отлично ладили. Люк всем нравился — и почти все нравились ему.

— Сначала посмотрим, как он отреагирует на то, что я встречаюсь со своим профессором.

— Бывшим профессором.

— Вряд ли это смягчит удар.

— Просто не говори ему до субботы.

🌸

В субботу вечером Люк пригласил меня в местный паб. Это был один из тех теплых летних вечеров, когда воздух будто напитывается ароматом подвяленых трав, а птицы прячутся в кронах деревьев, слишком разомлевшие, чтобы летать. Мы прошли по длинной подъездной дороге к автобусной остановке и поехали в сторону пляжа.

Любимый гастропаб Люка находился у обочины дороги, на полпути к побережью. Управляющий был одним из клиентов Люка, и стоило нам занять столик в тенистой части сада у пивнушки, как он принес по пинте за счет заведения.

— Лучше и не придумаешь, — сказал Люк, стирая пену с губ.

Мне вдруг подумалось, что он выглядит старше. Морщины стали глубже, прорезали лоб и уголки глаз. На Рождество их еще не было. Но они все равно не портили его мужественную красоту, подчеркнутую загаром.

— Да, неплохо, — согласился я.

Пиво оказалось освежающим, прохладным и пенистым — настоящим спасением для пересохшего горла в удушливую жару. Еще полгода назад я заказал бы что-нибудь покрепче, чтобы быстрее опьянеть. Но в последние месяцы мои привычки и объемы выпиваемого спиртного изменились. Я пил не чтобы забыться, а чтобы чуть приглушить остроту бытия, немного расслабиться: бокал за ужином с Нейтаном, или не больше бутылки пива в одиночестве, когда читал в общежитии. Возможно, я и правда взрослел.

Молчание между нами затягивалось. Самое время было рассказать ему о Нейтане. Но Люк заговорил первым — и его слова выбили почву у меня из-под ног.

— Джуди... Я долго думал, как тебе это сказать, но решил не подбирать слов — просто сказать как есть. — Он глубоко вдохнул, выдохнул тяжело, с усталостью и обреченностью. Когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах знакомое мерцание. Боль. Душевную боль. — Мы с Бет... Мы разводимся.