Олеандр

Нейтан говорил, что предложил мне стать его экскурсоводом по Джерси вовсе не из-за симпатии, а потому что небеса буквально подбросили ему меня на блюдечке в тот момент, когда он писал сценарий об оккупации острова. Он называл меня подарком судьбы.

Я привлек его внимание еще до того, как он узнал, откуда я родом («эти большие зеленые глаза, смотревшие на мир с тревожной настороженностью»), и совпадение обстоятельств лишь доказывало, что мы не случайно появились на жизненных путях друг друга.

После той ночи в библиотеке я, сгорая от стыда, прогулял занятие по кинокритике во вторник, а потом и семинар в четверг. Приврал Никите про плохое самочувствие в понедельник вечером, а в четверг якобы ходил к стоматологу. Но я понимал: запас правдоподобных отговорок скоро иссякнет. Если честно, я был готов завалить предмет, а потом пересдать его летом, когда он уедет, чтобы исправить оценку.

Но в пятницу, ровно через неделю после того случая, я стоял в холодильном отделе Уэйтроуз и читал состав уже третьей по счету упаковки замороженной стряпни, когда почувствовал, как кто-то встал рядом. Я отложил упаковку и потянулся к другой.

— Определенно мусака или пастуший пирог, — сказал этот кто-то с отчетливым американским акцентом.

Я напрягся, моментально ощутив все тело до последнего нервного окончания. Повернув голову, не удивился, увидев его — с привычной легкой улыбкой и искрящимися серебристо-серыми глазами.

— Не так вредно для зубов, — добавил он.

Желудок сжался, пока я тщетно пытался выдавить из себя хоть какое-то оправдание.

— Сэр... здравствуйте... я... — промямлил я как полный идиот.

Он закатил глаза:

— О, нет, давай без этого твоего «сэр». — Он потянулся за чесночным хлебом, положил его в корзинку. — На самом деле я рад, что встретил тебя, потому что приготовил много — слишком много — соуса для пасты Болоньезе. Не хочешь присоединиться?

Я открыл рот, закрыл, снова открыл:

— Ты хочешь... чтобы я поужинал с тобой?

— Ну, если тебе будет неловко, я могу выйти из комнаты, а ты поешь. В конце концов, цель — накормить тебя. Технически мое присутствие необязательно.

Неожиданно я рассмеялся. Меня потряхивало от нервов, но и есть хотелось до дрожи в коленях. Не имея ни малейшего понятия, какого хрена творю, я кивнул.

— Обожаю спагетти Болоньезе.

Нейтан снимал квартиру на цокольном этаже, всего в пяти минутах ходьбы от университета. Раньше здесь было B&B, объяснил он, когда мы спустились по лестнице в уютный холл, где сняли обувь. Он открыл дверь в совмещенную с кухней гостиную с низким потолком — одну стену занимал кухонный уголок оливково-зеленого цвета. Помещение выглядело недавно отремонтированным, но уже обжитым: бумаги громоздились на письменном столе, книги и ноутбук — на журнальном, а на плите дымилась кастрюля с ароматным Болоньезе.

Пока он включал духовку для хлеба и ставил кипятиться воду для пасты, я уселся за стол и слушал его рассказ, что за рецепт соуса стоит благодарить его итальянских родственников по материнской линии.

Я разлил нам вино в бокалы, мы вместе накрыли на стол — я разложил на столе подставки и приборы, пока он накладывал еду в тарелки. Удивительно, но было как-то по-домашнему уютно. Он нравился мне как преподаватель, возможно, потому что совсем не был похож на остальных. В два раза моложе, для начала. И не столько читал лекции, сколько просто говорил о любимых фильмах и почему они ему нравились. Ужин прошел в той же непринужденной атмосфере, как и занятия. Нейтан смешил меня, искренне интересовался моими мыслями, и только после того как я уплел лучшую в моей жизни Болоньезе и слегка разомлел от вина, он спросил, почему меня не было на занятиях.

Я застонал, уткнувшись лицом в сгиб локтя:

— Из-за того, что произошло в библиотеке.

— И что же произошло в библиотеке, Джуд?

Я приподнял голову, взглянув на него. Он потягивал вино, с кривоватой усмешкой на губах. Невероятно красивый, зрелый и самодостаточный. И все же, как ни странно, казалось, он флиртует со мной. Но он еще и мой преподаватель. Осознание этого последнего нюанса вкупе с тем, что я сижу у него дома, словно щелчок выключателя, мгновенно сменило непринужденность атмосферы между нами на острую, щекочущую нервы неловкость.

Я сказал:

— Да ладно тебе. Ты же знаешь, что ты... ну, привлекательный.

— Правда?

Из меня вырвался нервный смешок.

— Ну, конечно же, знаешь. Тебе половина девчонок на курсе глазки строит. Да и парочка парней. А Бейли из кофейни, кажется, до сих замышляет мою смерть с тех пор, как ты купил мне тот завтрак. Мне даже пришлось соврать ему, чтобы он выдал то, что ты обычно берешь.

— Соврать? Не стыдно, Джуд Олкотт?

Нейтан уже откровенно улыбался.

— Просто сказал, что ты попросил взять тебе «как обычно» — и что только Бейли знает, что это. Я подумал, так меньше шансов, что он нарочно перепутает заказ и подсунет мне отраву для тебя.

— Впечатляет. Так ты у нас, оказывается, Макиавелли.

Я улыбнулся, гордясь собой.

— Итак, ты перечислил всех, кому я нравлюсь? А что насчет тебя?

Я чуть было не ляпнул, не подумав: «Мне нравится другой», — но вовремя прикусил язык.

Вместо этого произнес:

— Не думаю, что я кому-то из них нравлюсь.

Нейтан засмеялся и поднялся, собирая со стола наши тарелки и вилки. Я последовал за ним с остальными предметами сервировки.

— Давай я помою посуду, — предложил я.

Почему-то Нейтан посмотрел на меня с чем-то, похожим на нежность, прежде чем покачать головой:

— У меня есть посудомойка. Иди, посиди пока.

Я устроился на диване с бокалом вина, пока он заканчивал на кухне.

— Скучаешь по Нью-Йорку? — спросил я. Квартира была милая, но я представлял его бруклинское жилье и догадывался, что там ему, наверное, уютнее и роднее.

— Конечно. По песелю своему скучаю. По тому, как мог проснуться в четыре утра с неистовым желанием японской лапши и пройти всего два квартала, чтобы купить ее.

— Как его зовут?

На столике стояла его фотография с собакой — взрослой, крупной, с темной заостренной мордой и светлыми ушами.

— Иван, — Нейтан улыбнулся.

Я взглянул на него с усмешкой, когда он подсел рядом.

— «Иваново детство». Тарковский, конечно же. Мог бы и догадаться.

— Хорошая кличка.

— Ужасный фильм, — фыркнул я, и он засмеялся.

— Ну ладно, умник. А какой у тебя любимый фильм?

Я пожал плечами:

— Нет такого.

— Боишься, раскритикую?

Я снова рассмеялся.

— Нет, у меня правда нет любимого фильма. Мне нравится кино — особенно после твоего курса, — но оно не увлекает меня так, как книги. Я не могу полностью отрешиться от реальности, чтобы раствориться в событиях с картинки.

— А в страницах книг можешь? — уточнил Нейтан.

— Да.

— Ну, это вполне достойная точка зрения, — кивнул он и протянулся за бутылкой, чтобы долить мне вина. — В отличие от твоей позиции по поводу Тарковского, например.

Я и не заметил, как расслабился, насколько хорошо мне было рядом с ним. Каким-то чудом я провел весь вечер, ни разу не подумав о Касе. А потом вдруг оказалось, что уже за полночь, а бутылка вина давно пуста. Разговор сам собой сошел на нет, и хотя за вечер Нейтан не раз бросал на меня двусмысленные взгляды, я не был до конца уверен, как их понимать. Я — ничем не примечательный студент, а он — умный, талантливый профессор, лауреат «Оскара». Мне нужно было знать на сто процентов, прежде чем я рискну выставить себя дураком.

— Блин, даже не заметил, что уже так поздно, — сказал я, вставая. — Мне пора идти.

Он не шелохнулся. Остался сидеть, слегка расставив ноги и опираясь рукой на спинку дивана, глядя на меня с выражением, которое только слепой мог бы не понять. Когда он раздвинул колени шире, не сводя с меня взгляда, я не смог удержаться и посмотрел вниз — между его ног.

Мой преподаватель по кинокритике был возбужден. Пиздец как возбужден.

В правилах университета было четырнадцать пунктов, касающихся отношений между студентами и преподавателями. Я знал это, потому что после той встречи в библиотеке в прошлую пятницу пришел домой и перечитал их все. Знал, что под «сотрудниками» подразумеваются все, кто работает по контракту, включая приглашенных лекторов. И все же, с момента, как ушел Каспиен, я никого не хотел так сильно, как Нейтана Александра. Это казалось слишком заманчивым шансом, чтобы его упускать.

Я был совершеннолетним, но ответственность в подобных ситуациях всегда ложится на преподавателя. В политике был пункт и о домогательствах со стороны студентов, но Нейтан сам пригласил меня к себе. И у него стоял. Тут невозможно было ошибиться.

Его голос вырвал меня из мыслей:

— Джуд, я не хочу делать ничего, что заставит тебя чувствовать себя некомфортно.

Нейтан выпрямился, вдруг став серьезным. Похоже, он понял мое замешательство по-своему.

— Нет, — я горячо замотал головой. — Мне не некомфортно. Правда. Я просто хотел убедиться, что это действительно то, о чем я думаю. Как показала практика — я в таких вещах слепой дурак.

— В каких вещах?

— В понимании, когда нравлюсь кому-то, — пожал я плечами, не зная, куда деть руки. — Думаю одно, а потом оказывается, это было совсем другое.

Перед глазами всплыло лицо Каса: «Я никогда не просил тебя быть со мной, Джуд».

Нейтан подался вперед, сдвинувшись к краю дивана.

— Тогда давай скажу прямо. Джуд Олкотт, я не могу выкинуть тебя из головы с того дня в кофейне. Никогда еще мне не хотелось забрать кого-то домой просто для того, чтобы отправить в душ, накормить и держать в объятиях, пока он не уснет.

Щеки мои вспыхнули — до сих пор было неловко вспоминать о той встрече.

— Так вот что тебя зацепило? А я, значит, два дня в неделю сижу на занятиях, стараюсь впечатлить тебя умом и вовлеченностью в курс, а тебе, оказывается, нравятся неумытые, голодные страдальцы с похмелья?

— Ого, ты пытался меня впечатлить? — он, казалось, был искренне очарован. — Я не засматриваюсь на своих студентов в аудитории. Есть определенные правила, знаешь ли.

Легкая улыбка тронула его губы.

— А вне аудитории? — прищурился я.

— Мы — два взрослых человека, случайно встретились в супермаркете и решили поужинать вместе.

— Но ты все еще мой преподаватель. — И кто меня за язык тянул?

— Ну, через восемь недель я уже не буду твоим преподавателем, Джуд. И тогда мы вполне сможем к этому вернуться. Ты мне нравишься. И если тебе сейчас от этого некомфортно — я готов подождать. Давить не буду.

Даже я, со своим эмоциональным интеллектом на уровне табуретки, понял, что он серьезен. Он действительно был готов ждать. И это вызывало... восторг. К собственному ужасу, я вдруг понял, что мог чувствовать Каспиен с Блэквеллом.

Только он тогда был ребенком, а я — взрослый.

Я — совершеннолетний сознательный человек. И если Нейтан не боится последствий того, что о нас узнают, то и я решил не беспокоиться.

Видимо, этот аргумент смыл последние крохи моей неуверенности. Я опустился на колени, устроившись на ковре между его раздвинутыми ногами, и поцеловал Нейтана Александра.

Его губы были мягкими, нежными, а легкое покалывание от щетины, когда он наклонил голову, вызвало приятную дрожь по всему телу и прилив возбуждения. Несмотря на легкий страх перед ним — его статусом и успешностью, — все казалось гораздо менее запутанным, чем с Финном. Я зарылся пальцами в его волосы, сжал локоны каштановой шевелюры и притянул его ближе. Когда он застонал, желание захлестнуло меня целиком.

У губ Нейтана был вкус вина и черешни, и я потерялся в поцелуе настолько, что другой — торта и шампанского — почти стерся из памяти.

Мы целовались долго — но дальше так не зашли, — и я растворился в нем. Нейтан был в этом великолепен. Он целовал меня так, будто ждал этого, жаждал. Поцелуи Нейтана Александра — вот чего мне до сих пор не хватает. Его губы были теплыми, принимающими, способными унять любую боль, заглушить любое томление, оставшееся от другого.

Если бы я мог выбрать любовь, которая сделала бы меня лучшей версией себя, я выбрал бы Нейтана. Но такие вещи мы не выбираем. Я уже усвоил этот урок, и не раз повторю его в дальнейшем.

Однако в ту ночь, сквозь прикосновения, языки и нежные улыбки, в моем сердце зародилось что-то новое и светлое, вселяющее надежду.

Когда накал поцелуев достиг критического уровня, Нейтан отстранился первым, улыбнулся мне, погладил по щеке. Мне не хотелось уходить. Не хотелось возвращаться в общагу, где я начну перебирать все, что связано с Нейтаном, и сравнивать это с Касом.

Мне до одури хотелось уснуть рядом с ним, чтобы утром увидеть, как солнечные лучи касаются его лица, почувствовать их тепло на его губах. Но он не предложил остаться, и я не стал напрашиваться. Мы попрощались у двери. Я поцеловал его и пожелал «спокойной ночи».

И пока я шел домой под той же луной, под которой однажды поклялся любить Каса без условий, мне почти удалось убедить себя, что я наконец освободился. От него. От Деверо. От боли, так долго терзавшей мою душу.

Это заблуждение продлилось недолго.