Олеандр

Я уже собрался уходить с семинара по кинокритике, проходившего по четвергам, когда профессор Александр окликнул меня:

— Джуд, можешь остаться на минутку?

Никита бросил на меня странный взгляд и дежурную фразу «увидимся позже». Остальные вышли молча. Я не имел ни малейшего понятия, в чем дело. Эссе по Тарковскому я сдал еще во вторник и решил, что разговор, скорее всего, будет о нем. Работа, конечно, вышла не шедевром, но и не настолько ужасной, чтобы профессор захотел со мной отдельно побеседовать.

— Минутку, только письмо допишу, — сказал он.

Я кивнул и оглядел кабинет. Пока он с бешеной скоростью стучал по клавиатуре, я рассматривал книжные полки у двери — потрепанные тома по теории кино, автобиографии давно умерших режиссеров. Машинально вытащил почти нетронутый экземпляр «Киноспекуляций» Квентина Тарантино и лениво пролистал. Похоже, профессор Александр получал много подобных книг в подарок и половину из них даже не открывал.

— Можешь взять, если хочешь, — сказал профессор.

Я вернул книгу на место и покачал головой:

— Если честно, я не фанат Тарантино.

На занятиях я бы, пожалуй, не рискнул сказать такое — слишком много ярых киноманов, — но преподавателю признаться было не зазорно.

Он усмехнулся:

— Я тоже. Терпеть его не могу.

Профессор Александр и раньше мне нравился, но после этих слов стал почти родным.

— Так... это из-за моей работы? Все настолько плохо?

— Да нет, наоборот. Я подумал, что она вполне достойная, — он принялся рыться на столе, пока не нашел нужный лист. — Хотя сложилось впечатление, что ты терпеть не можешь Тарковского.

Он показал мне мое эссе. Поля были испещрены пометками, но в углу стояла отметка: «зачет».

— Ага, считаю, он же такой же до ужаса переоцененный режиссер.

— Даже так? А не слишком категорично?

— Если в программе этого курса запланирован еще хоть один его фильм — скажите мне сейчас. Я напишу заявление на перевод.

Александр рассмеялся:

— Будет еще один, но он получше, честно. Там, по крайней мере, ни одна лошадь при съемках не пострадала.

— Лошади — не самое ужасное. Я смотрел его с другом, он хоть и из России, но плевался от этого фильма еще больше меня. Даже русские не выносят его творчество.

— Все, все, понял. Боже, хватит ранить мои чувства, — профессор поднял руки в притворной капитуляции.

— Он правда вам там сильно нравится?

— Да, — Александр выглядел немного виновато. — Но ничего страшного. Ты написал отличное эссе, подробно объяснив, почему я ошибаюсь. Однако я хотел поговорить о другом... Заранее прошу прощения, если это прозвучит странно.

— Странно?

— Ты ведь с Джерси?

— Ну, да. Но родился в Девоне, жил там до восьми лет. Потом переехал.

Профессор кивал, не отводя от меня взгляда.

— Видишь ли... Я сейчас работаю над сценарием — альтернативной версии событий периода оккупации. Им уже заинтересовалась пара студий. Хочу немного прочувствовать атмосферу острова. Нужен кто-то местный, кто мог бы показать окрестности.

Он улыбнулся, и мне стало ясно, что он хочет, чтобы именно я помог ему «погрузиться в атмосферу». Я ждал чего угодно от его «странного», но только не этого.

— Вы хотите, чтобы я был вашим гидом?

Я знал об истории острова не так уж много, но постеснялся признаться — не хотел показаться глупым. И почему-то не подумал, что если соглашусь, буду выглядеть еще глупее, когда он поймет, что я не осведомленнее обычного туриста.

— Нет-нет, ничего подобного. Просто хочу взглянуть на остров глазами человека, который там живет. Я снял там дом на лето... Не знаю, какие у тебя планы, но на это не придется тратить все каникулы, обещаю.

— Да я не об этом... — Просто в мои планы вообще не входило проводить лето дома. Но если сказать ему об этом, придется придумывать причину. Поэтому я спросил: — А где дом?

— На северо-востоке острова, Флайкет, вроде? — уточнил он с легкой неуверенностью.

Я кивнул.

— Хорошее место.

— Джуд, ты можешь отказаться, — он выдал одну из фирменных улыбок из арсенала Нейтана Александра, о котором я узнал позже. Он доставал их как карты из колоды — под любую ситуацию. — Я же говорил, что это может показаться странным. Просто услышал, как ты упомянул Джерси на прошлой неделе, и решил спросить. Тебя это ни к чему не обязывает.

— Все нормально. Просто я пока сам не уверен, какие у меня планы на лето.

Даже мне показалось, что это прозвучало грубо, но Нейтан не подал вида. Он продолжал улыбаться, усаживаясь за ноутбук.

— Давай так: летом я буду на Джерси несколько недель. Если ты тоже окажешься там в это время и будешь не против поводить меня по местным достопримечательностям, дай знать. Как тебе?

— Да, хорошо. — Я кивнул. — Звучит неплохо.

— Отлично. Тогда до вторника.

Но, как оказалось, не до вторника.

В воскресенье утром я возвращался после бурной ночи у девушки, с которой спал Баст. Помню только, было много алкоголя и еще больше травки, а потом я вырубился на жестком кожаном диване в просторном коридоре. Разглядывая свое отражение в зеркале, пока справлял нужду, я пообещал себе завязать с травкой. Видок у меня был, мягко говоря, помятый.

Сполоснув лицо холодной водой и убедившись, что не забыл ключи и мобильник, я вышел из квартиры, даже не удосужившись проверить Баста и Нику.

На Мерчант-Лейн меня остановил запах жареного бекона. Я последовал за ним в небольшой кафетерий, где заказал две булочки с беконом и большой стакан чая, собираясь проглотить все это и отключиться до утра вторника. Но, поднеся телефон к терминалу, понял по черному экрану, что он безнадежно разрядился — батарея сдохла, как и мои надежды на бекон.

Я посмотрел на высокого в очках, чересчур интеллигентного вида парня за стойкой таким затравленным взглядом, за который мне потом будет стыдно.

Парень ответил без капли сочувствия:

— Мда, не повезло.

— Я живу тут недалеко, — начал я. — Можно я сейчас заберу, а днем зайду и оплачу? Во сколько вы закрываетесь?

— В три. Идите за наличкой, я пока подержу заказ теплым.

Мне хотелось взвыть. Меня потряхивало от голода, запах гребаного бекона сводил с ума, и я знал, что даже вернувшись домой, не найду банковскую карту, а телефон не зарядится мгновенно. Было несложно представить, как я выгляжу: опухший, небритый, с голодными, налитыми кровью глазами и нечесаной башкой. И этот придурок, похоже, во всю наслаждался моими мучениями.

Я знал, что и на кухне общежития еды не окажется. Коричневый бумажный пакет смотрел на меня из-за стекла прилавка, на его стенках уже проступали жирные пятна от бекона, а над стаканом клубился пар. Так, наверное, выглядит спасение, когда ты на дне.

— Я заплачу, — раздалось за спиной со знакомым американским акцентом. Я резко обернулся и увидел профессора Александра, протягивающего карту кассиру. — Добавь к моему счету, Бейли.

Профессор, видимо, только вернулся с пробежки. Черные шорты, обтягивающая футболка, щеки румяные, влажные от пота волосы чуть завились. Вот кто выглядел хорошо — даже поразительно хорошо для раннего утра. Я остолбенел.

Он улыбнулся бодро и дружелюбно, оглядывая меня с головы до ног.

— Хорошо погулял, Олкотт?

— Эм... да, я... ну, был в гостях... — пробормотал я. — И телефон сел.

Его серебристые глаза блеснули усмешкой, когда он потянулся за моим завтраком.

— Поражаюсь, как вы, молодежь, так живете, — сказал он, протягивая мне стакан и бумажный пакет.

— Нейтан, тебе как обычно? — спросил Бейли, Хранитель Булочек с Беконом. Если их слишком фамильярное, на мой вкус, общение еще оставляло почву для размышлений, то одного взгляда на лицо кассира хватило, чтобы понять — он мысленно меня уже похоронил. Похоже, Бейли безответно сох по неожиданному спонсору моего завтрака.

— Ага, спасибо, — сказал профессор, не отводя от меня взгляда. Я забрал у него пакет со стаканом.

— Спасибо... сэр. Я верну вам деньги.

Александр рассмеялся, в уголках его глаз залегли тонкие морщинки.

— Сэр? Серьезно?

— Блядь, простите, — я застонал, щеки вспыхнули. — Не знаю, откуда это взялось. Я хотел сказать — профессор.

— Нейтан, — поправил он. — Весь этот профессорский пафос и так меня напрягает, а уж в кофейне в воскресное утро? — Он поежился. — Джуд, не издевайся.

— Понял, принял, — кивнул я.

У стойки собиралось все больше людей, а мне становилось хуже с каждой минутой. От голода и жажды я едва стоял на ногах. Наверняка позже я пожалею, что захотел жареных булок с беконом, но в тот момент мечтал утащить их домой и затолкать в рот целиком.

— Ну я пойду. Еще раз спасибо, проф... Нейтан, — сказал я, помахал пакетом, глупо улыбаясь, и поспешил в сторону общежития.

Это были лучшие булочки с беконом в моей жизни. После того как я расправился с ними и залпом выпил остывший сладкий чай, неловкость из-за утренней встречи с профессором смыло волной блаженной сытости. Я проспал двенадцать часов.

Не помню точно, когда я понял, что нравлюсь Нейтану. Что его пристальное внимание каждый раз, когда я говорил на семинарах, и украдкой брошенные взгляды, когда я молчал, означали больше, чем просто академический интерес. Это случилось где-то в начале третьего семестра второго курса — уже после истории в кофейне и после того, как он объявил нашему сплоченному кругу исследователей кино, что не вернется после экзаменов. (Пара девчонок расплакалась тогда прямо на занятии.)

Он должен был преподавать всего год, но остался дольше, потому что запланированная в Лондоне работа сорвалась.

Однажды, после похода всем курсом в местный кинотеатр, профессор Александр рассказал нам, что у него есть квартира в Бруклине, собака, за которой пока присматривает его сестра, и работа над пьесой (с известным актером) для Бродвея, которую он должен начать в ноябре.

С его слов, если бы не все это, он бы остался. Имя своей преемницы он пока не мог раскрывать, но заверил, что она крутая и понравится нам гораздо больше, чем его «высокомерная американская задница».

Нейтан был достаточно деликатен, чтобы ни разу не упомянуть инцидент с беконом. В следующий вторник я оставил на его столе веганский банановый кекс и большой айс-американо с запиской: «Бейли сказал, это то, что ты обычно берешь — спасибо». Он поднял голову, одарил меня своей ослепительной американской улыбкой, кивнул — и на этом все.

До той странной пятницы в Верхнем читальном зале Рэдклиффской ротонды, когда я так долго стучал по клавишам, что у меня онемели руки. Я остановился, чтобы размять пальцы. Было поздно, около восьми, а в понедельник мне надо было сдать эссе по среднеанглийскому. В выходные я работал в P&P, так что это был единственный шанс закончить его, не залипнув на всю ночь в воскресенье. Кажется, я даже не обедал.

И вдруг передо мной появился сэндвич с сыром и маринованными огурцами и запотевшая бутылка воды, только из холодильника. Я обернулся — Нейтан стоял рядом, внимательно читая с экрана моего ноутбука. Из-за высокого роста ему пришлось наклониться надо мной, чтобы разглядеть текст.

— Поешь, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — Ты сидишь здесь уже четыре часа и до сих пор не ел.

Мозг мой был слишком перегружен и измотан, чтобы задаваться вопросами, откуда он знает, сколько я тут или о моем непреднамеренном голодании. Я надорвал упаковку — сэндвич был из автомата на первом этаже — и прикончил его в четыре укуса, пока Нейтан читал мои наработки у меня за спиной.

В процессе он шептал почти у самого моего уха: «неплохая мысль», «о, вот это хорошо», «отлично», и «умный мальчик».

— Прекращай меня кормить, — пошутил я, когда стряхнул крошки со стола и осушил половину бутылки воды.

— А что, если мне нравится кормить тебя? — мягко спросил он.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на него. В библиотеке было тихо — не пусто, но немноголюдно. Обычно по пятницам у большинства имелись дела поважнее. Обычно я относился к большинству. Но это означало, что поблизости не было никого, кто мог бы увидеть, как Нейтан слегка наклоняет голову, и наши лица замирают на расстоянии ощутимого выдоха. Его взгляд опустился к моим губам — и я почувствовал, как тонкий импульс пронзил низ живота.

Влечение.

Иное по сути и оттенку, чем то, что я испытывал к губам Финна или его члену. Ближе к тому, что было у меня к Каспиену. Я списал его на недозволенность. На притягательность запретного плода. На осознание границы, которую нельзя пересекать. Это, как ни странно, казалось безопасным.

Но внезапность этого чувства меня напугала. Я и не подозревал, что испытываю к Нейтану что-то подобное, к тому же, он — мой чертов преподаватель. Это обрушилось на меня, как и с Каспиеном, внезапно и ошеломляюще.

Я резко вскочил, захлопнул ноутбук, схватил сумку и, не оглядываясь, вылетел из библиотеки.

__________________

Прим. переводчика.

«Андрей Рублев» (первоначальное название — «Страсти по Андрею») — историческая философская кинодрама Андрея Тарковского, снятая в 1966 году на киностудии «Мосфильм». В Советском Союзе фильм подвергся жесткой критике и цензуре за мрачность, излишний натурализм, «антиисторичность» и «антипатриотичность», а также за жестокое обращение с животными.

При съемке были убиты несколько животных: в одной из вырезанных в последствии сцен заживо сожгли корову, в другой — зарезали лошадь. Еще сбрасывали лошадей с колокольни и те, падая, ломали ноги и спины. Тарковский, оправдываясь, говорил, что корову покрыли асбестом, и та не погибла (некоторые причастные к съемкам люди это опровергают), а лошадей взяли со скотобойни — они все равно были обречены.

Несмотря на критику, фильм впоследствии был признан одной из главных работ режиссера. Входит во многие списки и рейтинги лучших фильмов в истории мирового кино.