Олеандр

Третий семестр* начался в последние, хмурые и пронизывающе холодные дни апреля. На неделе мне нужно было сдать три эссе. Я работал над ними все пасхальные каникулы, параллельно подхватывая дополнительные смены в P&P. (Мне вновь удалось избежать возвращения домой, в Деверо.) В понедельник, ближе к полудню, я уверенно отдал одно из эссе профессору Александеру.

Мне всегда нравилось писать академические тексты. Это задействовало какую-то иную часть мозга, отличную от той, что отвечала за творчество, хотя и там, и там присутствовал элемент выдумки. Я любил читать, поэтому описывать интересные темы, книги и теории казалось естественным продолжением этого процесса.

Лучшее, что пока было в Оксфорде, — это ощущение свободы: я мог читать, описывать и дискутировать о том, что действительно вызывало интерес, а не ограничиваться тем, что навязывалось устаревшей школьной программой. Учебный план здесь был безбрежен. Он тянулся от Беовульфа до Диккенса, Хемингуэя и Рота, и, по большей части, позволял мне самому выбирать маршрут по истории английской литературы, следуя за собственным любопытством. Сама учеба не казалась мне трудной, по крайней мере пока. Гораздо сложнее было привыкнуть к тому, что все вокруг поголовно были вундеркиндами.

Я больше не был самым умным в классе. В лучшем случае — немного выше среднего, в худшем — серой посредственностью. Но в этом не было ничего плохого, наоборот, давало возможность держаться в тени, слушать и учиться. Не нужно было доказывать свое мнение, как дома, не нужно было никого впечатлять. Не было образа, который нужно было поддерживать. Каждое новое эссе становилось шансом улучшить свои умения, как писателя, и показать прогресс.

Оксфорд идеально устроен для обучения. Самой ценной для меня была возможность сидеть в тишине и читать величайшие литературные, поэтические и прозаические тексты в месте, имевшим практически мифологическое наследие. Некоторые из самых блестящих умов в истории учились здесь. Мне повезло.

Я вспоминал о таинственном благодетеле по несколько раз за день. Хотя он так и не признался в этом прямо, в моем воображении его лицо все чаще принимало облик Гидеона. Теперь, когда Кас жил за тысячи километров от дяди и исчез из его жизни — как и из моей, — я не мог понять: если лорд Гидеон открыл траст, почему просто не скажет мне об этом. Я часто выражал благодарность моему покровителю в нашей переписке, чтобы она дошла до Гидеона, если это все же был он.

Поскольку я не возвращался на Джерси с тех пор, как уехал учиться в университет, мы с Гидеоном переписывались по электронной почте — он не пользовался мессенджерами. Лорд постоянно просил меня рассказывать ему в подробностях, как проходит моя новая жизнь. Ему нравилось здесь учиться. Он говорил, что это было самое счастливое время в его жизни. Оксфорд периодически приглашал выпускников на торжественные мероприятия или устраивал встречи, и Гидеон еще ни одной не пропустил. Я часто задавался вопросом: не здесь ли он встретил человека, который разбил ему сердце? Хотя облечь этот вопрос в буквы не хватало смелости.

Он продолжал подкидывать мне обрывки новостей о Каспиене и Ксавьере, хотя их гораздо проще было проскочить в письмах, чем слышать вживую.

В среду вечером я сидел в King's Arms с Никитой и ирландцем Конном, когда получил сообщение от Финна с предложением выпить. Мы виделись еще пару раз после нашей первой пьянки в винном баре, когда он сказал мне, что я в его вкусе, но заигрывать со мной с тех пор он не пытался. А я так и не решил, хочу ли этого.

Я:

Сижу в Kings с парой друзей. Заходи.

Он не ответил, но через двадцать минут появился в дверях, совершенно невозмутимо игнорируя подозрительные взгляды незнакомцев.

— Парни, это Финн, — представил я его. — Мой знакомый с Джерси.

Этого оказалось достаточно. Ника вытащил стул, поставил его между нами, и кивнул Финну — мол, садись. Сразу же предложил купить ему выпить.

— Я угощаю, — ответил Финн. — Кто что пьет?

Когда он вернулся с напитками и, в дополнение, шотами для каждого, остатки настороженности Ники и Конна на его счет развеялись окончательно. Видимо, завоевать расположение моих друзей было не так уж сложно. Баст работал допоздна в веломастерской, но должен был присоединиться позже.

Финн сразу влился в компанию. Он не стремился перетянуть разговор на себя, внимательно слушал чужие истории, проявлял интерес и не убирал далеко банковскую карту. К моменту, когда пришел Баст, он оплатил уже два раунда, и мы все были изрядно навеселе.

Я стоял у стойки, забирая свой первый раунд за вечер, когда Баст притерся ко мне боком.

— Да. Он определено хочет тебя трахнуть, — вынес вердикт мой друг. Мы уже обсуждали Финна, и я признавался, что не уверен, нравлюсь ли ему по-настоящему, или он просто флиртует со всеми подряд. — Или чтобы ты его трахнул. Как тебе больше нравится.

Я рассмеялся, немного нервно. После той ночи в мой невменяемый день рождения у меня никого не было, и воспоминания о ней удовольствия не доставляли. К тому же я все еще не определился, как мне больше нравится. Сверху? Или снизу? Финн мог бы стать первым парнем, с которым я могу дойти до конца. И я был достаточно пьян, чтобы решиться на это. Достаточно пьян, чтобы забыть, что первым должен был быть Кас. Единственным.

Когда вечер подошел к концу, Финн пошел с нами. Баст пригласил его к себе выпить еще пива, и мы все с радостью согласились присоединиться. В комнате Финн сел рядом со мной, касался теплым бедром моего, ловил мои взгляды каждый раз, когда я смотрел на него.

Он был красив. Не как Кас, но никто не был красив так, как Кас — нездешняя красота младшего Деверо завораживала до жути. К тому же Финн очаровывал не только внешностью. Он вел себя, как человек, не знающий печалей и тревог. Легкий и уверенный в себе. Этим он немного напоминал мне Альфи. И тогда я понял, что подобная естественная непринужденность формируется, когда ты с детства ни в чем не нуждался. Или, скорее, ничего не лишался.

Финн был настоящим. Земным. И когда он улыбался — в его улыбке не было ни капли притворства.

Он ждал меня, когда я выходил из обшей ванной на первом этаже. Стоял у стены, небрежно прислонившись к ней спиной, скрестив ноги в лодыжках и сунув руки в карманы.

Улыбнулся мне своей легкой улыбкой:

— У тебя классные друзья.

Я откинулся на противоположную стену.

— Да, они такие.

Он словно что-то обдумывал, а потом сказал:

— Я еще с нашей встречи у Бодлеанской библиотеки намекаю тебе, что ты мне нравишься. Но не уверен, улавливаешь ли ты мои намеки. Так что решил сказать прямо.

Что-то теплое разлилось в груди и спустилось ниже. Жизнь наполнила обледеневшие части тела.

Мне понравилось это ощущение.

— Это был вопрос? — спросил я.

Финн негромко рассмеялся.

— Нет. Формально — нет. — Его глаза, все еще искрящиеся весельем, вдруг стали серьезнее. Он оттолкнулся от стены и подошел ближе. Так близко, что до меня донесся запах его геля для душа. Я выпрямился и вжался спиной в стену. Финн посмотрел на мои губы — и поцеловал.

Не резко, но решительно. Без намеков и полутонов, Финн ясно давал понять, чего хочет. Не скажу сейчас, целовал ли я его в ответ или просто позволил ему целовать себя.

Он был теплым, крепким и немного выше меня, так что я ощущал себя словно в коконе. Значит, я буду снизу? Он будет меня трахать? Вот так это все происходит? Вдруг меня охватило отчетливое нежелание быть тем, кого трахают.

Может я до сих пор не знал, кем был, но теперь точно понял, кем не был.

Отстранившись, он поймал мой взгляд и сказал:

— Вот это был вопрос.

— Я не пассив, — вырвалось у меня. — Я... я никогда... я не хочу так.

Мне стало неловко — словно несмышленому младшекласснику перед старшим. А когда Финн рассмеялся, захотелось провалиться сквозь землю. Но в его глазах не было осуждения — только доброта.

— Я универсал, — сказал он. — Но мы можем делать все, что ты захочешь, Джуд. И как захочешь. Блядь, я вообще не рассчитывал на секс сегодня.

— Оу, — я смутился еще больше.

— На самом деле, я бы очень хотел отсосать тебе, — добавил Финн. — Если ты не против.

Голова дернулась в подобии кивка.

В моей комнате все было так же, как я оставил утром: пустые стаканы у кровати — привычка, от которой я до сих пор не избавился — грязная одежда раскидана по ковру, учебники раскрыты на страницах, на которых я остановился. Ноутбук лежал на неубранной постели, где я смотрел бельгийский фильм за обедом. Я суетился, собирая вещи, и приводил все в порядок, а Финн сидел за моим столом, расслабленный и увлеченный наблюдением за моими метаниями.

— Джуд, мне насрать на твою комнату, — наконец сказал он.

— Да знаю я, но все равно...

Он подождал еще пару секунд, пока я продолжал возиться, потом потерял терпение и встал. Взял у меня пустой стакан и поставил его на стол, а затем потянул меня к кровати. Подтолкнул сесть на край, сам опустился на колени между моих ног и потянулся к пуговице джинсов. Его лицо было расслабленным, черты лица — мягкими, в глазах играли огоньки желания, которые разожгли ответную реакцию во мне.

— У тебя офигенный член, — сказал он, глядя на него и поглаживая у основания. Затем наклонился и взял его в рот без дополнительных комментариев.

К тому моменту моей жизни, Финн был третьим, кто отсасывал мне. (Девушка, с которой я проснулся в день рождения, не в счет — я не помнил, что она делала.) У всех была своя техника. Финн в моем списке был самым увлеченным. Ему это нравилось больше, чем Элли, даже больше, чем Каспиену — хотя Кас, безусловно, был самым искусным. Так же, как с поцелуем в коридоре, Финн был решительно настроен и в минете, так что я кончил на удивление быстро.

Он проглотил все до капли с такими звуками, будто наслаждался особо вкусным блюдом. Я откинулся на кровать, Финн закончил и лег рядом со мной.

Когда разум прояснился, а туман оргазма рассеялся, я устало произнес:

— Это было приятно, спасибо.

Он рассмеялся:

— Боже, это самый унылый комплимент, который я когда-либо слышал. — Легонько хлопнул меня по плечу.

Я тоже усмехнулся:

— Нет, я серьезно, это было круто. Мне очень понравилось.

— Хватит болтать, Джуд.

Я молчал минуту или около того, спросил насторожено:

— Хочешь, тебе сделаю?

— Вообще-то нет, не хочу, — ответил он.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на него, но он все так же беззаботно улыбался и обволакивал меня теплом своего взгляда.

— Я имею в виду, мне не нужно, чтобы ты это делал. Я ебать как возбуждаюсь, когда беру в рот. — Он глазами указал ниже. Молния на джинсах была расстегнута, а мягкий член торчал наружу.

— Горячо, — улыбнулся я.

— Ага, прям как ты.

Я слегка ударил его по плечу, и мы снова рассмеялись. Это было приятно. Комфортно и непринужденно.

Через некоторое время мы вернулись на вечеринку к Басту, все еще смеясь над какой-то глупостью. Сели ближе друг к другу, стали чаще встречаться взглядами и возвращались с двумя бутылками от коробки с пивом на подоконнике.

Этот эпизод задал тон нашим отношениям: комфортным и легким. В основном мы были друзьями, но иногда поддавались желанию, и кто-нибудь утаскивал второго в пустую комнату на вечеринках, чтобы довести до разрядки руками или ртом.

Инициатор уединения менялся, но чаще всего Финн становился на колени, жмурился от блаженства, дрочил себе и отсасывал мне, пока мы оба старались не шуметь. Впрочем, это не имело значения — все знали. Думаю, это перестало быть тайной в первый же вечер у Баста. Вряд ли кто-то представлял иные причины, почему мы возвращаемся раскрасневшиеся и пересохшие от жажды.

О полноценном сексе между нами речи не заходило. По крайней мере, я об этом не думал. Да, нас тянуло друг к другу, но после удовлетворения оральными ласками желание затухало, и мы расходились довольными. Я не знал, спал ли Финн еще с кем-то — мы никогда это не обсуждали — но даже если и спал, меня бы это не задело. Того, что у нас было — не обремененного обязательствами, дружеского — мне было более чем достаточно.

Мое сердце не было готово, не хотело брать на себя что-то большее. Память о Каспиене была слишком велика, слишком сильна и всеобъемлюща, чтобы вместить еще кого-то. Он был призраком, а то, что я переживал тогда, — настоящей одержимостью. Когда я закрывал глаза, а часто и наяву, то все еще чувствовал его губы на своих и дыхание на шее.

Однажды в воскресенье днем я перебирал новинки на полках в Milner's Books, и мимо меня прошла девушка, которая так сильно напомнила мне его, что стало больно. Я не понял почему — у нее были темные, почти черные волосы и круглые карие глаза.

Прошелся за ней немного по залу, и меня осенило. Дело было в линии ее шеи, в том, как она уходила вверх к изящным ушкам, и в том, как она держала голову. В итоге, девушка оглянулась на меня и улыбнулась. Удивительно, что не шарахнулась в ужасе.

На миг мне захотелось дать ей свой номер, пригласить выпить. Но я вспомнил Элли — ее взгляд в тот день, когда расстался с ней. Я не хотел ранить еще кого-то, когда Кас вернется в мою жизнь.

Поэтому я улыбнулся ей в ответ, развернулся и поспешил из магазина обратно в общежитие. По дороге купил бутылку водки и выхлебал ее с позаимствованным на общей кухне апельсиновым соком, пообещав себе компенсировать коробку на следующий день.

Вспоминая то время сейчас, я понимаю, почему не перешел черту с Финном — я не был уверен в своей сексуальной ориентации. Не понимал ее настолько, чтобы идти до конца. У меня еще не возникало необходимости называть себя бисексуалом, геем или кем-то еще. Я спал с девушками, но знал, что это не делает меня по умолчанию гетеро. Я любил парня, но почему-то понимал: это не означает, что я — гей.

Если бы кто-то спросил меня в лоб, я бы наверняка выдал какой-нибудь ответ, но внутри оставался неопределившимся, и эта неуверенность мешала перейти на следующий уровень с Финном.

Хотел ли я трахнуть его? Вопрос для меня оставался открытым. Но я совершенно ясно понимал, что не хочу, чтобы он трахнул меня. Отсюда возникали новые вопросы: связано ли это с моей ориентацией, с личными предпочтениями или же с самим Финном?

В итоге я оставил эти терзания в покое, как заживающую царапину. Наши отношения были легкими и непринужденными, но всегда уважительными. Без определений, без правил и без ожиданий.

И это работало прекрасно — до поры до времени.

___________________

Прим. переводчика.

В Оксфорде учебный год делится на три семестра:

— Michaelmas term (с октября по декабрь) — осенний. Назван в честь Дня святого Михаила Архангела (St. Michael), 29 сентября. Этот праздник в средневековой Англии был важной вехой: по нему считали начало сельскохозяйственного и юридического года. Поэтому и учебный год начинался именно тогда.

— Hilary term (с января по март) — зимне-весенний. Назван в честь Дня святого Хилария из Пуатье (St. Hilary of Poitiers) 13 января. Традиционно этот день приходился примерно на начало второго семестра.

— Trinity term (с апреля по июнь) — весенне-летний. Назван в честь праздника Троицы (Holy Trinity), который в христианстве отмечается на 8-е воскресенье после Пасхи. Соответственно, летний триместр совпадал с этим периодом.

В оригинале в начале главы написано: Hilary term started in the last days of a bleak and cold April. Возможно, это авторский прием/условность, и писатель намеренно «сместил» академический календарь ради сюжета (например, чтобы привязать события к Пасхе и апрелю). Так что по факту описывается начало Trinity term, но автор по ошибке (или специально) назвал его Hilary term.