Олеандр

Если бы я сосчитал все мелочи, которыми он разбивал мне сердце, сложил бы их и взвесил, — уверен, они и вполовину не дотянули бы до того первого, настоящего удара. Того, что ощущался, будто разлом, проходящий сквозь камень и землю, по самым древним пластам, заложенным с началом жизни, — разлом, который делил все на до и после.

Вот в чем странность разбитого сердца — во всяком случае, моего — оно не ощущалось разлетевшимся на куски, чем-то необратимо разрушенным. Скорее — глубокой расселиной, над которой со временем могло что-то вырасти. Эта трещина никогда бы не затянулась полностью, даже не сравнялась бы с поверхностью холмами шрамов, но, вложив достаточно усилий и времени, можно было бы отвести глаза и представить, что там никогда не было никакой трещины.

После я часто вспоминал слова, которые Каспиен сказал мне, когда рисовал меня в спальне своей матери. (Та картина сейчас пылится в шкафу среди вещей, на которые я не хочу смотреть: беговой дорожки, которой пользовался три недели после двадцатипятилетия; переоцененных протеиновых коктейлей, купленных под влиянием рекламы в Инстаграм; урн с прахом моих родителей.)

В тот день он спросил, чувствовал ли я когда-нибудь, что мое сердце разбито?

И я удивил его, ответив — да.

Он сказал: «Думаю, молодым сердцам проще заживать.»

Он не спросил, каково это — когда одно и то же сердце разбивают снова и снова, иногда в одном и том же месте, иногда — чуть левее или выше. Но каждый удар подтачивает конструкцию, и однажды все рушится в пыль.

Но в то время этот первый разрыв казался мне не просто трещиной. Это был провал — зияющая пропасть, рассеченная посреди самого сердца всего, во что я верил. Такая глубокая и разрушительная, что я сомневался, вырастет ли там что-нибудь снова.

Я помню тот день до мельчайших деталей — пахучий, яркий, теплый, как подогретое молоко. Казалось, будто земля медленно раскаляется изнутри, и к августу этот жар станет нестерпимым. Я помню, что чувствовал в тот день — радость, эйфорию и надежду. Словно птица, парящая высоко над облаками в ясном голубом небе.

Я просто не заметил ружья, нацеленного в меня с земли.

Прошла почти неделя с визита Морленда, а я все еще не связался с ним, несмотря на то, что Бет и Люк буквально ходили за мной по пятам и нудели. У Люка был клиент — адвокат, и он попросил его проверить документы.

По словам того, все было чисто и законно. Крайне необычно, поразительно, но законно. Адвокат посоветовал подписывать немедленно, пока этот безумец не передумал. Даже предлагал воспользоваться своим факсом в офисе. Я покачал головой и сказал, что хочу еще подумать.

В понедельник, после школы, я поехал на велосипеде прямиком к главному дому и ворвался в красную гостиную, где застал Гидеона. («Голубая — для работы, красная — для отдыха», — часто повторял он.) Лорд, как обычно, читал, на столике рядом стоял бокал красного вина, на носу поблескивали очки для чтения в золотистой оправе. Он захлопнул книгу и снял очки.

— Джуд. Чем обязан удовольствию?

Я протянул ему стопку бумаг.

— Это ты? Твоя затея?

Он поначалу удивился, а потом потянулся за бумагами. Надел очки и начал читать. Я следил за его лицом в надежде уловить хоть малейшую реакцию, какой-то намек на правду. Но кроме легкого приподнимания брови — исчезнувшего в ту же секунду — не заметил ничего.

Наконец, он вернул мне бумаги, взгляд его остался непроницаем.

— Ну что ж, — сказал Гидеон. — Это действительно впечатляет.

— И? Ты этот «анонимный благодетель»?

Он на мгновение замер, затем отложил книгу и поднялся.

— Думаю, лучше не копаться в подобных вещах слишком глубоко. Кто знает, что может вылезти наружу. К тому же, ты ведь знаешь, что говорят о любопытстве. Похоже, кому-то очень хочется, чтобы у тебя все получилось, Джуд, — он указал на бумаги в моей руке. — И этот кто-то предоставил тебе для этого почти все необходимое.

Это не было отрицанием. Но и подтверждением тоже не было. Однако большего я не получил.

Мне оставалось лишь догадываться, что это Гидеон, и он не хочет, чтобы Кас узнал. Но почему? Я не понимал. Равно как не понимал собственных колебаний. Чего я ждал? Хотя на бумагах не было срока действия, они всю неделю лежали на столе, сверкая, как сундук с сокровищами, — только крышку открой.

Я хотел поговорить с Каспиеном. Но не по телефону. Хотел показать ему эти бумаги, услышать, как он поглумится над чьей-то шуткой, скажет сжечь к чертовой матери, или наоборот, назовет меня идиотом за то, что я до сих пор их не подписал.

Он должен был вернуться в четверг вечером; последний учебный день у него был во вторник, но в среду проходил турнир по фехтованию, где он обязан был присутствовать. Финал с Ханнесом Майером в борьбе за позолоченную копию какого-то столетнего трофея. Я пожелал ему удачи и сказал, что приду к нему в пятницу. Гидеон снова уехал в Лондон (помню, я подумал: не к Блэквеллу ли опять?), а значит, дом будет в нашем распоряжении.

В пятницу у Люка была работа по важному контракту в Бомонте, и он не мог заехать за мной, так что утром я поехал в школу на велосипеде. Обратный путь занял около сорока минут, последняя часть далась непросто — в крутой подъем, но домой я приехал энергичным и вспотевшим от нагрузки.

Каспиен вернулся накануне поздно вечером. Я видел, как его машина проехала по аллее после десяти и все же подождал полчаса, прежде чем написать. Спросил, лег ли он уже спать. Мне хотелось улизнуть из коттеджа и нестись к нему. Если бы он хоть словом намекнул, что будет рад... Я скучал по нему до боли, до тугого узла в груди, который мог развязаться только тогда, когда я его увижу.

Ответ пришел после полуночи:

Каспиен:

Уже ложусь. Приходи завтра вечером.

Я:

Ты выиграл?

Каспиен:

Да. 15:11.

Я лег спать с улыбкой до ушей.

🌸

Поскольку он сказал приходить вечером, после школы я принял душ, сделал себе сэндвич, попытался почитать. Но не мог сосредоточиться. Меня потряхивало от возбуждения и нетерпения, съеденный сэндвич грозился выйти наружу от волнения. Именно тогда я с поразительной ясностью осознал, насколько мое настроение зависит от Каспиена.

В первые месяцы, когда он вел себя холодно и отстраненно, я был невыносим. Стыдно вспоминать, с каким остервенением я огрызался Люку на его просьбы помочь ему в главном доме, именно потому, что знал: Каспиен будет там. Меня бесило, каким ничтожным и незаметным я чувствовал себя рядом с ним.

Потом мой мир пошатнулся и продолжал раскачиваться, когда он уехал обратно в Швейцарию, оставив меня наедине с чувствами, которые я не мог ни понять, ни обуздать.

Затем — очередной резкий поворот. Каждое мгновение изумления, восторга, дрожи, которые я испытывал за последние месяцы — все были связаны с ним. Потому что он был со мной. В тех смыслах, о которых я прежде даже не задумывался, но в которых, как оказалось, очень нуждался.

Возникали сомнения, что быть настолько увлеченным другим человеком, нормально с точки зрения здоровья психики (сейчас-то я знаю — нет, не нормально и не здоро́во), но тогда я не мог остановиться. Хотя бы потому, что это означало бы вернуться к прежним чувствам. А я не хотел. Хорошо это или плохо, но я тянулся к Каспиену всей душой. Это пугало и будоражило одновременно. Я был полон жизни и любви, и то будущее, что мы могли построить вместе — в которое он обязательно поверит, если я ему расскажу, — раскидывалось передо мной бесконечным морем мерцающих возможностей.

Мне не терпелось рассказать ему о золотом билете, свалившемся с неба. Обо всех развратных штуках, от которых он будет кончать у меня этим летом. О том, что я хочу стать для него всем, что ему нужно и чего он хочет. Мне не терпелось донести до него, что я его люблю.

Я был влюблен. И еще достаточно молод и наивен, чтобы верить, что одного этого будет достаточно. Что сама сила любви защитит меня от всего остального.

Но Кас был прав; я ни черта не знал о том, что такое любовь.

Не в силах ждать больше ни минуты, я схватил с письменного стола бумаги по трасту и вылетел из дома, уверенный в своем месте в этом мире — и в месте Каспиена рядом со мной.

Сначала подумал написать ему, но потом представил его удивленный вздох, как вспыхнут его глаза, когда я внезапно появлюсь, прижму его к ближайшей стене и поцелую. Представил, как легко он уступит, когда я опущусь на колени и начну возиться с его ремнем. Как его член оживет у меня на языке, как Кас будет умолять меня дать ему кончить, стискивая мои волосы в кулаке.

Я побежал быстрее.

Не нашел его на кухне и пошел в библиотеку. Там тоже никого. Следом — в музыкальную комнату. Потом — в голубую и красную гостиные, хоть он почти никогда там не бывал. Тогда я понял, что он, возможно, еще спит. Кас любил подремать днем. Сворачивался калачиком под пледом на подоконнике или диване в библиотеке, закрывал глаза и спал крепко, как кошка.

Дверь в спальню была закрыта.

Я представил, как на цыпочках прокрадываюсь внутрь и несколько мгновений любуюсь им спящим, прежде чем разбужу. Во сне он выглядел по-другому. Идеальные черты лица становились одновременно неподвижными и зыбкими, как отражение в воде.

Каждый раз, когда я смотрел, как он спит, мне хотелось уметь рисовать, как он. Я фотографировал его на телефон, но мечтал иметь талант запечатлеть прекрасный лик на бумаге карандашом или акварелью. Губы, похожие на бутон розы. Шелк век с тонкими венками. Тень от темно-золотистых ресниц на выступах скул.

Дверь в спальню была закрыта.

Я приоткрыл ее как можно тише.

Сначала меня накрыл запах. Сладкий и густой, сулящий гибель в душный полдень раннего лета. Жара уже начинала проникать в стены старого дома.

Так пахло разбитое сердце. Так пахла рухнувшая мечта. Смерть первой любви.

Дверь в спальню была закрыта. И если бы она была открыта — возможно, я бы этого не увидел. Я бы услышал и понял. Но не увидел бы.

Я не обратил внимания на чужую машину в дворе. Дорогую, серебристую, с номером, который спустя годы мог бы воспроизвести по памяти. Потом я буду искать ее взглядом на улицах еще долгие годы.

Сначала я увидел изящный изгиб спины Каспиена, золотистой, цвета растопленного масла в свете закатного солнца.

Смуглые пальцы вцепились в его талию, достаточно крепко, чтобы остались синяки.

— Только попробуй кончить, — пригрозил Каспиен напряженным шепотом. — Я ждал этого, блядь, слишком долго.

— Я тоже скучал, милый... — низкий, вкрадчивый смех.

Я знал этот голос. Этот смех. Эту руку.

В груди с удушающей болью разорвался огромный зияющий провал.

Нет.

Нет.

Пожалуйста, нет.

— Я так скучал по этому... — выдохнул Каспиен, покачивая бедрами.

— Нет, — вырвалось у меня негромко. Не настолько громко, чтобы они услышали.

Но он услышал.

Каспиен обернулся, глянув через плечо.

В его глазах не было ничего. Ни жизни. Ни сожаления. Пустота.

Но когда наши взгляды встретились, я увидел все, чего у меня никогда не будет. Все, что рушилось сейчас на моих глазах.

— Джуд, — сказал он.

— Что? — спросил Блэквелл.

Я попятился, вышел из комнаты, пошатываясь побрел по коридору, вниз по лестнице.

У подножия упал, боль прострелила колено. Я не обратил внимания. На кухне Элспет снимала пальто — только что вернулась.

— Джуд, милый, ты голоден? Там остались...

Я пронесся мимо, не взглянув на нее. Мимо конюшни, мимо Фальстафа, вокруг дома, к деревьям по другую сторону поместья. Я не помню, о чем думал, пока бежал. Только грохот в ушах, боль в груди и жжение в ногах.

Хижина была все та же — воздух теплый, влажный, пахнущий древесиной, приятно обволакивал кожу. Я подумал о последней нашей встрече здесь. Уже тогда он был холоднее, почти как раньше.

Я проигнорировал это, притворился, что так ему легче прощаться перед возвращением в школу. Господи, каким же я был идиотом.

Не знаю, сколько я просидел там, свернувшись в углу, кулаками вытирая бегущие слезы. Свет снаружи начал меняться. Тусклые лучи из смотровых отверстий скользили все ниже по дощатым стенам.

А потом я услышал звуки и узнал их безошибочно.

Топот копыт. А следом — легкие, неторопливые шаги по высокой траве.

Дверь распахнулась.

Каспиен вошел, окутанный янтарным солнцем. И сердце мое сжалось.

Он был не в своей обычной одежде для верховой езды, а в черной рубашке, светлых брюках и белых кедах. Закрыл за собой дверь, но не запер.

На его лице не было вины. Ни следа раскаяния. Только красивая, безукоризненная маска. Кукольное совершенство.

— Так и думал, что ты будешь здесь, — сказал он. — Хотя сначала зашел в коттедж.

Я отвернулся, стараясь незаметно стереть слезы со щек.

— Ты не должен был этого видеть, — вздохнул он. А потом раздраженно добавил: — Ты должен был прийти вечером.

Я впился в него взглядом:

— Ах, ну прости, блядь, что испортил тебе планы! Прости, что соскучился! Прости, что захотел тебя увидеть! Прости... — Я оборвал себя.

Прости, что люблю тебя.

Вместо этого сказал:

— Прости, что я такой сраный идиот, наверное.

Он молчал. Грациозно и пластично, как гепард, опустился на лавку напротив. В будке было тесно, наши колени соприкоснулись. Я подумал, что это последний раз, когда я его касаюсь.

— Джуд... Хотя жаль, что ты все это увидел, но есть вещи, которых ты не понимаешь.

Я почувствовал, как искажается мое лицо.

— Жаль? Вещи, которых я не понимаю?

— Я просто говорю, что если бы ты...

— Ты его любишь? — я перебил его.

Взгляд Каспиена ожесточился.

— Ты уже спрашивал. И я уже отвечал.

— Я спрашиваю сейчас.

— А если я сейчас отвечу по-другому, тебе станет легче или еще хуже?

Я задумался. Если он скажет, что любит его... тогда станет несравненно хуже.

— Все это было ложью? — спросил я вместо ответа. И возненавидел себя за то, как жалобно прозвучал мой голос.

— Что именно?

— Все, что было со мной! — выкрикнул я, так громко, что он вздрогнул. — Все, во что ты заставил меня поверить. Все, что позволил мне с собой делать. Я не понимаю, как ты мог... — Я покачал головой. В горле застрял ком, и я больше не смог выдавить из себя ни слова. Казалось, будто меня душит изнутри.

И тогда — будто ушатом ледяной воды со спины — меня окатило осознанием.

Я уставился на него в ужасе.

— Ты ведь так и не прекратил, да? — выдохнул я. — Встречаться с ним. Все это время ты был с Блэквеллом. Просто стал осторожнее. А я... глупее.

Что-то в его глазах подсказало мне, что я прав.

— Так значит, я был кем? Способом убить время? Вы обсуждали меня? Смеялись надо мной, наверное?

Каспиен, по крайней мере, нашел в себе каплю порядочности устыдиться и опустил глаза. Боже, эта боль была невыносимой. Мне не хватало воздуха.

— Зачем? Зачем ты вообще впутал меня? Мог бы просто оставить меня в покое! Не заставлять быть с тобой!

Это его задело. Он резко выпрямился.

— Я никогда не просил тебя быть со мной, Джуд, — отрезал Каспиен. — И я тебя умоляю, «оставить тебя в покое»? Да ты бы сам не позволил. Ты угрожал мне! Грозился пойти в полицию. Вел себя как ребенок, не думая, сколько вреда можешь причинить! — Он сбавил тон и посмотрел мне прямо в глаза. — А потом ты узнал его имя.

Все застыло. Даже воздух замер.

— Тогда-то все и началось... — прошептал я. — Тогда ты сблизился со мной, начал хотеть меня так же, как я хотел тебя. — Потрясенный до глубины души, я смотрел на него. Он еще никогда не выглядел более жестоким, отстраненным... и более прекрасным. — Ты — чистейший яд.

Во взгляде Каспиена промелькнуло что-то, похожее на страдание, но он тут же вздернул подбородок и встал.

— Если это так, то, может, и к лучшему, что меня больше не будет рядом, чтобы травить тебя, — сказал он и потянулся к двери.

Меня охватила паника. Я тоже вскочил.

— О чем ты? Куда ты собрался?

— Сначала во Францию. Потом — на Сардинию. А после моего дня рождения мы поселимся в Массачусетсе.

В ушах зашумело.

— Но ты же поедешь в Оксфорд. Тебе придется вернуться на экзамены и собеседования.

Каспиен остановился и обернулся. Впервые его взгляд скользнул к стопке бумаг, которую я бросил на лавку, когда вошел.

— Я не еду в Оксфорд, Джуд.

— Что? — Я моргнул. Не едет? Я не понимал. Он же говорил, что поедет, за ним давно застолбили место, он столько раз повторял это, что я уже и не припомню. — Что ты несешь? Не поедешь?

— Оксфорд — это твоя мечта, Джуд, не моя. Я никогда туда не собирался.

— Но ты же говорил...

— Я говорил, что там учились все Деверо. Гидеон учился там. Он хотел, чтобы и я туда поступил, — его голос снова стал жестким. — Но я никогда не хотел в Оксфорд.

— Тогда куда же ты поступишь? — спросил я, и в голосе моем звенели нотки отчаяния.

— В консерваторию Лервэр, в Бостоне. Меня приняли в прошлом месяце.

— Нет... ты не можешь... я не могу... — Тогда я не мог представить себе жизни без него. Даже если бы он был не со мной, я все равно мог бы любить его. Смотреть на него. Или хотя бы знать, что он где-то рядом.

От мысли, что он будет жить в другой стране — причем, годы — меня замутило.

Я шагнул к нему, теряя по пути достоинство и наполняясь всепоглощающим отчаянием, прижал его к двери и уткнулся лицом в его шею.

— Кас, нет. Пожалуйста, не уезжай. Мне плевать на него, на то, что ты сделал. Я не могу потерять и тебя тоже. Пожалуйста, умоляю, не оставляй меня.

Я почувствовал, как его теплое тело напряглось подо мной.

— Прекрати, — сказал Каспиен сдавленно. С усилием, поскольку я все еще прижимался к нему, он развернулся ко мне лицом. — Я не могу любить тебя. Ты ведь это знаешь.

— Мне плевать. — Я задыхался, хватал воздух, но легкие его не принимали.

— Сейчас — может быть. Но однажды... — Он смотрел серьезно. — Однажды ты вспомнишь этот момент, и я стану тебе настолько противен, что ты не сможешь даже смотреть на меня.

Я с отчаянной яростью затряс головой.

— Никогда. Я никогда... Кас, я люблю тебя... я тебя люблю... — Я касался его губ, его щек и век мокрыми от слез, дрожащими губами. — Я так сильно тебя люблю. Пожалуйста. Не уезжай.

Он смягчился. На несколько мгновений. Мне даже показалось, что поцеловал меня в ответ. Или, может, просто померещилось это легкое движение губ. А потом он резко оттолкнул меня, с такой силой, что я отшатнулся на пару шагов.

— Прекрати, — Каспиен дрожал. Краски сползли с его лица, на лбу выступил пот. — Все кончено. Я еду в Бостон с Ксавьером. Он открывает там новую фирму. Мы будем жить в городе, рядом с Лервэр. Все уже решено.

Пока он говорил, я чувствовал, как к горлу подступает желчь. Пришлось отвернуться, чтобы извергнуть ее на пол будки.

— Ты его не любишь, — прохрипел я, вытирая рот. Слова обжигали глотку.

— Я не намерен никого любить, — произнес Каспиен с подлинной убежденностью. — А значит, не важно, где я и с кем, если только мне комфортно, и я подальше от этого места.

«Тогда будь со мной», — хотелось закричать мне. Но зацепило одно слово.

— Комфортно?

— Да, комфортно. У Ксавьера много денег, и я смогу жить так, как хочу.

— Но ты же не будешь счастлив! — Я выплюнул это как проклятие.

Каспиен слегка нахмурился, будто задумался.

— Я не уверен, что вообще когда-то был счастлив, Джуд. Так что это ничего не изменит.

Он потянул дверь.

— Я могу сделать тебя счастливым, Кас, — выдохнул я, снова вытирая слезы. — Только дай мне шанс. Я правда думаю, что смогу. Я уверен, что смогу.

Каспиен остановился на пороге и обернулся. Полоска солнечного света упала ему грудь под углом, будто небесной стрелой пронзая сердце.

Подняв подбородок, он, царственный и надменный, встретил мой взгляд.

— У тебя всегда были чрезмерно возвышенные представления о том, что ты можешь. Оксфорд быстро выбьет это из тебя, — он снова посмотрел на документы, лежавшие на скамье. — Если в твоей дурной голове осталась хоть капля здравого смысла — подпиши их.

Каспиен отвернулся и ушел.