26
Меня невозможно было переубедить. Несмотря на бесполезные советы Каспиена и его попытки отговорить меня, решение я уже принял. Это нужно было сделать. Причем, давно. Все затянулось слишком уж надолго.
Мне следовало расстаться с ней еще после того случая в спальне его матери. Именно тогда я понял, что мои чувства к нему — нечто совсем иное, неизмеримо более глубокое, чем все, что я когда-либо испытывал к Элли. В той россыпи мгновений, на полу, я осознал, что ничего подобного к ней у меня никогда не возникнет.
И тем более того, что я чувствовал к нему после.
Он снял несколько слоев с себя, показал, что под ними, и я захотел его еще больше. Мы сближались крошечными шагами, но... лишь это занимало мои мысли, пока Люк вез меня к дому Элли после ужина.
— Я расстанусь с ней сегодня, — сказал я, когда он остановился у ее дома в Сент-Бреладе. Во всех комнатах горел свет, голубоватое сияние телевизора отражалось от стен спальни ее брата наверху. Нервная дрожь скручивала мне желудок. — Как думаешь... ну, она ведь, наверное, не захочет, чтобы я оставался надолго. После этого.
— Ох, дружище, — Люк сочувственно цокнул. — Конечно. Мне все равно нужно заправиться. Да и неплохо бы машину помыть. Позвони, как закончишь, ладно? Я сразу приеду.
Я кивнул с мрачной решимостью.
Он положил ладонь мне на плечо.
— Все будет хорошо, Джуди. Ты поступаешь правильно.
— Я знаю. Просто так паршиво из-за этого.
— Еще бы. Но Элли — сильная девочка. Ты, конечно, классный парень, но она тебя забудет. Со временем, — добавил он с кривой улыбкой.
Я закатил глаза.
— Я позвоню.
Мне пришлось дважды нажать на звонок, прежде чем дверь открылась. Сердце болезненно сжалось, когда на пороге появилась она — с сияющей влюбленной улыбкой. На ней были короткие шорты и свитшот оверсайз с надписью «1989» спереди. Темные волосы собраны в высокий небрежный пучок, щеки румяные, ноги стройные, загорелые.
Элли бросилась ко мне, повисла на шее. Ее нежный поцелуй отдавал персиком и ванилью.
— Ты мог бы просто войти, — улыбнулась она, потянув меня за руку в дом. Но я не сдвинулся с места — и она это заметила.
— Давай... давай прогуляемся?
— Прогуляемся?
— Да. На пляж, например? — Я взглянул на небо. Ночь выдалась ясной, приятной. Достаточно теплой, чтобы ей не пришлось переодеваться.
Элли посмотрела на меня с подозрением.
— Эм... ладно. Я только обуюсь. Заходи.
— Я подожду здесь.
Ее выражение лица еще чуть потускнело, но она кивнула и ушла внутрь, оставив дверь открытой. Я стоял и смотрел на уютный дом, который всегда казался мне гостеприимным — зная, что вижу его в последний раз.
🌸
Как я и ожидал, это было ужасно. Я путался в словах, сбивался, говорил расплывчато, не мог дать ни одного вразумительного объяснения. Она обвинила меня в измене — пока была в Норидже на похоронах деда, — я это отрицал. Обвинила в том, что я влюбился в какую-то другою девушку из школы — я отрицал и это, но с большим энтузиазмом. Она убежала злая, растерянная, обзывая меня обидными словами, которых я более чем заслуживал. Но все закончилось — мы расстались.
Люк подобрал меня у пирса. Когда я садился в машину, он встретил меня сочувствующим взглядом, на который я ответил, пожав плечами. Люк не стал спрашивать, как все прошло и как она отреагировала. Просто вез нас домой. Молчаливый и понимающий, крутил руль и переключал передачи.
Когда мы въехали на территорию поместья, я попросил высадить меня у главного дома.
— Скоро вернусь домой, — пообещал я, прежде чем выскочить из машины.
Люк просто кивнул и поехал дальше.
Как только я вошел в дом, услышал звуки фортепиано и сразу же бросился в музыкальную комнату. Вспомнил, каким странным, одичалым и хрупким Кас выглядел в прошлый раз, когда Гидеон оставил его одного — и тревога ударила под ребра.
Каспиен сидел за роялем — осанка прямая, статная, пальцы скользили по клавишам с выверенной грацией. На этот раз мелодия была печальной, переливалась из низких нот в высокие, тонкие и дрожащие. В тот момент я подумал, что так может звучать разбитое сердце.
Тогда мои чувства не поддавались анализу. Они проносились сквозь меня громкими, хаотичными волнами, не оставляя ни ясности, ни логики.
Но теперь я понимаю, что в ту ночь испытывал к нему острое, щемящее сердце сочувствие. Я ощущал все его потери как свои собственные. Неожиданно, но я жалел Каспиена больше, чем себя. (Нас обоих спихнули родственникам, которые изначально не планировали вписывать чужих, по сути, детей в свои жизни.) Только мой дядя — надежный, стабильный, понимающий Люк. А у Каса — Гидеон. Загадочный, как ребус, и непостижимый, как луна, Гидеон. Их отношения были резкими, откровенно враждебными, с редкими проблесками тепла. Мне повезло.
Раньше я так не считал. Потерять родителей в детстве — везением не назовешь. Но все годы, что родители были со мной, они меня любили. Сильно, безусловно. А Кас никогда не испытывал на себе родительской любви. Или родственной. Я не верил, что Гидеон вообще способен любить. Намерения Ксавьера Блэквелла тоже не имели к любви никакого отношения — в этом я был уверен. Это была лишь тень извращенного желания и похоти.
И в тот момент Каспиен изменился. Точнее, изменилось мое восприятие, и я начал видеть его таким, каким хотел видеть. Уязвимым, потерянным, нуждающимся в том, что только я мог ему дать.
Любовь. Безусловную.
Только я мог любить Каспиена так, как он заслуживал. И тогда я преисполнился решимости.
Любить его несмотря ни на что. Несмотря на то, кем он был, что бы он ни сделал, как бы сильно ни ранил меня — я буду его любить.
Пока Каспиен Деверо дышит — я буду его любить.
Я не раз задавался вопросом: а если бы тогда, еще подростком, я не дал этой высокопарной клятвы Вселенной — изменилось бы что-то? Стал бы я другим? Смог бы полюбить кого-то еще?
Каспиен обернулся, мелодия оборвалась на диссонансе.
— Ну что? Вы расстались? — спросил он, вставая. — Поэтому ты выглядишь таким несчастным?
Ведомый данным себе обещанием, я рванул к нему, обхватил его лицо ладонями и поцеловал. Налетел на него с той же силой, что и всегда, словно он был лунным светом, а я — берегом, затянутым приливом. Клавиши звякнули, когда он откинулся назад, и я припал к его челюсти, к горлу, к выступам ключиц.
Затем опустился на колени, отодвинув табуретку, стянул с него свободные пижамные штаны и взял в рот. Он был мягким, теплым, пах чистотой зимней ночи. Каспиен ахнул — от удовольствия или удивления, я не понял, — но пальцы его тут же зарылись в мои волосы и требовательно их сжали.
Пытаясь возбудить его, я двигался инстинктивно и неумело. Каждую секунду ждал, что он оттолкнет меня, но он лишь сжимал мои волосы крепче. Я поднял на него глаза и втянул его член глубже, горлом чувствуя, как тот твердеет. Губы Каспиена приоткрылись, и с них шепотом сорвалось удовольствие. Я обвил его языком, и, когда попытался вдохнуть — не сообразил дышать носом, — изо рта потянулась длинная нить слюны. Каспиен позволил мне судорожно глотнуть воздух и притянул обратно к себе, я обхватил губами его полностью напрягшийся ствол.
Он смотрел, как я его ласкаю, со сосредоточенностью часовщика. Приоткрыв свой красивый рот в том, что я считывал, как изумление.
Я сам уже возбудился до боли, но это не имело значения. Ничего не имело. Только Каспиен. Его член, мой рот, тепло его тела.
— Джуд, — произнес он срывающимся голосом.
Я отстранился, захлебываясь густой слюной. Он обхватил себя рукой, погладил один раз, другой — и кончил с тихим, прерывистым стоном мне на лицо. Мой рот все еще был открыт, вкус его спермы коснулся языка и губ, и я жадно это проглотил.
— Теперь ты, — выдохнул Каспиен. —Хочу увидеть, как ты кончаешь.
Я повиновался. Под его взглядом, все еще на коленях, с его спермой на лице, дрожа всем телом, дрочил себе быстро и грубо. Оргазм накрыл такой мощный и сокрушительный, что у меня заложило уши, а сердце, казалось, вырвется из груди.
Я упал вперед, прижался к нему, обнял за талию, уткнулся лицом в его живот.
Когда его рука снова легла мне на голову, пальцы нежно перебирали волосы, у меня вдруг возникло желание заплакать. От удовольствия, от страха, от переполняющего чувства, что я — ничто, если не могу быть этим для него. Если не смогу иметь этого с ним. Я не представлял себе жизни вне этого. Она будет пустой, как сама смерть.
Эти слова потом часами вертелись на языке, кололи ужасающей правдой:
Я люблю тебя.
Не хочу вспоминать время, когда еще не любил.
Я люблю тебя.
И пока я дышу — буду любить каждым вдохом.
Я люблю тебя.
В тот вечер я возвращался домой, будто в забытьи, заторможенный и вялый. Тяжесть в груди ощущалась такой неподъемной, что ноги еле волочились. Несколько раз останавливался, чтобы отупело смотреть на луну — гигантская, свинцовая, она тоже давила на меня своим весом. Я подумал, что она символизирует мои чувства к Каспиену. Слишком сильные, чтобы их можно было осознать.