Олеандр

Запах тушеной свинины с фасолью ударил в нос, едва я подошел к задней двери. Элспет напевала себе под нос, шинкуя какие-то огромные зеленые листья на кухонном островке посреди помещения.

— Джуд, милый, проходи, проходи. Я приготовила рагу, всем хватит. Кас с тобой?

— Он в конюшне, скоро будет, — ответил я и, извинившись, прошмыгнул из кухни в сторону гостевого туалета, чтобы вымыть руки.

На лестнице, ведущей с парадного холла, как раз спускался Гидеон.

— Юный господин Олкотт! Как твои дела в этот чудесный день?

Я поднял взгляд и по привычке оценил его настроение по одежде: костюм-тройка.

— Все хорошо, спасибо. А твои?

— Превосходно, просто превосходно. Ищешь моего племянника? Кажется, он сегодня утром уехал кататься верхом, но должен скоро вернуться. — Лорд сошел с последней ступени и внимательно оглядел меня. — Вы хорошо провели вечер?

Мои щеки запылали.

— Эм... да, смотрели кино, болтали. — Я пожал плечами. Все, что ты думаешь и чувствуешь, видно по твоим глазам... Я отвел взгляд.

Брови Гидеона взлетели. Он выглядел оживленным, почти по-детски жизнерадостным.

— Да? А Кас говорил, вы смотрели регби?

— Смотрели, да. А потом включили фильм. Но он, по-моему, ему не особо понравился. Просто шел на фоне.

— А сами вы... разговаривали? — прищурился он. — Должно быть, вам было о чем поболтать после столь долгой разлуки. — Он наклонился ближе, и от него повеяло сладковатым ароматом спиртного, скрытым под слоем дорогого парфюма. — Мне кажется, он скучал по тебе.

— Даже не знаю... — сказал я, хотя в глубине души растекся от радости.

— И я уверен, что ты тоже по нему скучал. — Тут он склонил голову и посмотрел на меня с выражением, которым обычно смотрят на младенцев.

— Я...

— Дядя, что ты тут делаешь? Ждешь, когда ванна с портвейном нагреется, чтобы пойти отмокать? — Голос Каспиена пронесся по холлу, как порыв ледяного ветра.

Мы оба обернулись.

— Дорогой племянник! Значит, ты все же не слетел с лошади?

— К сожалению, нет, — бросил Кас, обходя нас. — Я буду наверху — схожу в душ и переоденусь. Принеси нам обед в библиотеку, ладно? — сказал он мне, протискиваюсь между мной и лордом, и начал подниматься, перешагивая по две ступени за раз.

Мы молча проводили его взглядом.

— Обычно он в лучшем настроении после верховой езды, — пробормотал Гидеон, когда Каспиен скрылся в коридоре наверху. — Ну, а мне пора, нужно еще поработать. Развлекайтесь. — Он дружелюбно похлопал меня по плечу и уплыл в сторону голубой гостиной.

Я так и не понял, чем конкретно занимался Гидеон. В поместье постоянно сновали курьеры с кипами документов на подпись. Он часами разговаривал по телефону — на французском, итальянском, иногда на немецком. Похоже, это было связано с инвестициями или акциями, но мне казалось туманным и неуловимым — и, если честно, не особо интересным.

Элспет собрала нам еду на поднос: две тарелки рагу, пару булочек — только из духовки, смазанных сливочным маслом — и два стакана тыквенного сока. Я взял все это и понес в библиотеку, где стал ждать Каспиена. Аромат тушенного мяса быстро пробудил во мне прежний аппетит. Я не удержался — взял булочку и откусил кусочек. Еще через пять минут схватил ложку и начал жадно зачерпывать густой бульон со свининой и фасолью.

Когда Каспиен появился — свежий после душа, в голубых пижамных штанах и белом лонгсливе — моя тарелка была пуста.

— Остыло уже, наверное, — сказал я, указывая на его порцию. — Хочешь, попрошу Элспет подогреть?

— Не надо, — отозвался он, садясь рядом на диван. Взял булочку, оторвал кусочек и обмакнул в густую подливу. Смотреть, как его рот совершает самые обычные невинные движения, становилось для меня опасным занятием. Навевало недавние будоражащие образы. Я встал и направился к полкам с книгами.

Незаметно оказался у стеллажей, которые, как рассказывал Гидеон, принадлежали его сестре, матери Каспиена. Я не удивился, увидев в тканевых переплетах «Грозовой перевал», «Анну Каренину», «Ребекку». Но рядом стояли и потрепанные бумажные издания с логотипом Mills & Boon на корешках. Самыми зачитанными выглядели «Жена французского лейтенанта» и «Любовник леди Чаттерлей». Каждый роман из нескольких томов, но на всех страницы потемнели, крошились на срезе, а обложки держались на честном слове.

— Подумать только, все, что я знаю о ней — это ее любимая коллекция унылых любовных романов, — произнес Каспиен тоном, который я не смог распознать.

Я острожно вернул «Любовника леди Чаттерлей» на полку и обернулся:

— Гидеон о ней не рассказывает?

— О, постоянно. Но я не верю его рассказам о ней. — Он закончил есть и разлегся на диване, подперев голову рукой. — Впрочем, я редко верю любым его словам.

— А что с ней случилось? — я решил рискнуть.

Его взгляд ожесточился, стал острым и холодным, и я тут же пожалел о своем вопросе.

— Обмен? — холодно бросил он. — Как умерли твои родители?

— Автомобильная авария. В них сзади врезался грузовик. — В этом не было ни секрета, ни таинственной трагичности. Такое случается каждый день по всему миру. История Серафины Деверо, насколько я понял, была куда более драматичной. Словно со страниц любовных романов, которые она любила.

— А тот, кто их убил, тоже умер? — спросил Каспиен.

Я покачал головой:

— Нет. Его посадили на три года. Права отобрали на два.

Он не был пьян или под кайфом — просто переутомился, как выяснилось позже.

Каспиен смотрел на меня в упор.

— Чертовски жаль. Законы в этой стране — фарс. Это было непредумышленное убийство, и он использовал оружие весом в три тонны. Ты злишься?

В его голосе бушевала ярость, и меня вдруг затопило благодарностью к нему.

— Уже нет, — ответил я мягко. — Почти не злюсь.

Я злился. Несколько лет после их смерти в основном грустил, потом, примерно в четырнадцать, не испытывал ничего, кроме злости. Когда понял, что чья-то халатность разрушила весь мой мир.

Но однажды я проснулся с осознанием, что больше не чувствую ее так остро. Бессильная злость осталась где-то внутри, скомканная, зарытая под воспоминаниями и чувствами, из которых я вырос. Иногда я доставал ее, стряхивал пыль, примерял вновь — смотрел, сидит ли по-прежнему.

Каспиен долго молчал. Потом произнес:

— Она покончила с собой.

В его голосе не звучало ни капли эмоции. Не холод — нет. Апатия. Полное, абсолютное безразличие. Я подошел ближе и сел на диван напротив.

— И можешь стереть это выражение с лица, Джудит, — огрызнулся он. — Мне не нужно твое сочувствие. Это не более трагично, чем твоя история. На самом деле, даже меньше.

Он избегал моего взгляда, и я сразу понял, почему. Каспиен злился. Я подумал, что, наверное, куда труднее спрятать гнев, когда твой родитель сам отказывается от жизни. Когда даже ты, его собственный ребенок, не стал для него причиной остаться.

— Ты знаешь почему? То есть... она болела, или...

— Гидеон говорит, что она всю жизнь страдала от депрессии, и отчасти это было связано с наследственной склонностью к мелодраме и меланхолии. Говорят, они оба росли подавленными и мрачными. Я не знаю, то ли их родители — мои бабушка с дедушкой — не признавали психических заболеваний, то ли она сама никогда не просила у них помощи. Вроде как отец души не чаял в ней большую часть ее жизни. — Его голос стал тягучим, с оттенком тоски. — А потом она забеременела, и это вызвало скандал. Парень оказался местным, «без гроша в кармане и тысячелетней родословной». Ее заперли в этом доме и заставили родить меня.

Я подался вперед, потрясенный:

— Это тебе Гидеон рассказал?

— Нет. Это я узнал из ее дневника. Если бы он мне такое рассказал, я бы не поверил. Мне нужно было прочитать это самому. И да, похоже, она не была в восторге от моего появления в ее жизни. Она возненавидела меня с самого первого дня, как узнала о моем существовании. — Каспиен посмотрел мне в глаза. — Она спрыгнула со скал у Сорел-Пойнт.

У меня отвисла челюсть. Не укладывалось в голове, как можно жить, зная, что твоя мать ненавидела тебя и покончила с собой. Неудивительно, что он питал злобу на весь мир.

Я не знал, что сказать. Сидел молча, почти не дышал. Хотелось возразить, сказать, что это не может быть правдой, что дневник — это всего лишь слова женщины в депрессии. Что, может быть, за ними скрывалось что-то совсем другое. К тому же я понимал, что он не ждал утешения. Но я все равно попытался.

— Она болела. Уверен, она не это чувствовала на самом деле... не совсем это.

Его глаза застыли, холодные и безжизненные, как мертвые планеты:

— А ты, выходит, прекрасно разбираешься во внутреннем мире моей матери?

Я перевел взгляд на свои руки, потом снова посмотрел на него:

— А отец? Она писала о нем?

— Дорогой папочка... О да, о нем она писала много. Любила его так же сильно, как ненавидела меня. Вероятно, думала, не появись я на свет, он бы ее не бросил. Гидеон говорит, что не знал его, но, естественно, он врет. Он всегда немного... вольно обращается с правдой.

Мне вдруг вспомнился день, когда Каспиен шантажом затащил меня в поместье и заставил позировать. Гидеон тогда вел себя странно. «Боже, ты с каждым днем все больше становишься на него похож», — сказал он, глядя на Каспиена. Он говорил... об его отце? Меня пробрал холод. Лорд врет.

Я осторожно спросил:

— А если бы ты узнал, что Гидеон врет? Ты бы хотел знать правду?

Его взгляд стал острым, будто он что-то подозревал. Хотя с чего бы? Тех слов Гидеона он тогда не слышал.

— Нет, — ответил Каспиен наконец. — Что бы я с ней делал? Зачем мне отец в таком возрасте? Может, в детстве, с наивной склонностью к драме, это было бы развлечением, но сейчас он мне не нужен.

И я не стал говорить о словах лорда. Спрятал их внутри, рядом со злостью на смерть родителей. Если Каспиену не нужна эта правда, значит, и мне не нужна.

С годами те слова стерлись, запылились в подвале моей памяти. Пока однажды — более десяти лет спустя — не всплыл их истинный смысл. Чудовищно огромный и шокирующий, как мертвый кит, выброшенный на берег.

Понедельник принес с собой гнетущий страх. Тот каменной глыбой заполнил грудь, давил на кости и грозил утянуть все тело на дно. Понятно, что не существует подходящего времени, чтобы расстаться со своей девушкой, но бросать Элли через неделю после похорон ее дедушки казалась мне высшей степенью жестокости. Хотя, признаться, то, что я творил с Каспиеном за ее спиной, жестоким было ничуть не меньше.

Всю ночь я ворочался, едва наскреб три часа рваного сна. В воскресенье я игнорировал ее звонки, соврал, что был в кино. Отвечал на ее сообщения однобокими, сдержанными фразами, без романтики и ответных сердечек — так я раньше писал Каспиену. А Каспиену теперь слал такие, от которых у меня вспыхивали уши, дрожали пальцы и твердело в штанах.

Казалось, весь мир перевернулся с ног на голову.

До обеда времени поговорить у нас почти не было, но я чувствовал, что она что-то начала подозревать.

— Ну как все прошло? — спросил я, как только мы сели, подальше от остальных. Альфи понял мой выразительный взгляд и ушел к Джорджии и Джошу.

— Да вроде нормально... но все было так... грустно. — Я был уверен, что она снова расплачется. — Я пошла в поминальный зал попрощаться с ним, хотя мама предупреждала, что лучше этого не делать, если я не уверена. Типа, именно таким он запомниться мне на всю оставшуюся жизнь. И, боже, Джуд... я жалею, что пошла. — Она тряхнула головой, словно отгоняя воспоминание. — Ой, прости. Мне так стыдно, что я жалуюсь, он ведь был просто дедушка, которого я видела пару раз в год, а ты... ты же потерял обоих родителей.

Я нахмурился, не понимая:

— Причем тут это? Ты потеряла близкого человека и имеешь право грустить, Эл.

Она улыбнулась сквозь слезы и кивнула:

— Я так скучала по тебе. Придешь сегодня ко мне? Родителей не будет.

Я сунул в рот вилку с наколотой картошкой фри и пробубнил:

— Мгм. Ладно.

Тяжесть немного спала. У меня было еще несколько часов передышки.

Каспиен позвонил, как только я вернулся домой.

— Гидеон уехал в Лондон на пару дней. Хочешь прийти?

— Сегодня? — я замялся.

— Нет, в следующий вторник. Конечно, сегодня.

— Не могу, — протянул я. — Иду к Элли.

Мгновение молчания.

— Вау, метишь в любовники года?

Мои щеки вспыхнули:

— Что? Мы так-то еще не... спали.

— Мммм. Ну почти. Если бы я рассказал Элли, она бы точно расценила это, как будто спали.

— Опять ты за свое, — вздохнул я. — Ты же не скажешь ей?

— Конечно, нет. И раньше бы не сказал. Я не настолько мудак.

— Ну, я бы поспорил, — проворчал я, и он фыркнул.

— Сейчас я тебе нравлюсь, не ври. Особенно нравится, как я беру у тебя в рот и давлюсь твоим членом.

Я застонал, откинувшись на кровать и рукой сжав упомянутый орган. Думал, Кас продолжит — но нет. Я открыл глаза и тяжело выдохнул.

— Если тебе интересно... Я собираюсь сегодня с ней расстаться.

Слова повисли в воздухе неприятным запашком.

— Почему? — спросил Каспиен.

— А ты как думаешь?

— Откуда мне знать, что в твоей черепной обители творится, Джуд? Поэтому и спрашиваю.

Я не знал, что ему ответить. Насколько откровенным могу быть. Чего он не хочет слышать. Поэтому сказал ему то же, что и Люку:

— Она слишком сильно меня любит. Больше, чем я ее. А я не думаю, что так должны строится отношения.

— На самом деле, — сказал Кас, — так и строятся почти все отношения. Кто-то всегда любит сильнее. И ты не делаешь ничего плохого, просто признавая это.

— А то, что мы делали на моем диване, в будке орнитолога, в библиотеке? Это что, плохо?

— Ты же знаешь, что я так не думаю, — неожиданно резко ответил он.

— Я имею в виду... пока я с Элли. Это кажется неправильным. Особенно когда она говорит, что любит меня. И я чувствую себя виноватым, отвечая тем же.

— Почему ты чувствуешь себя виноватым?

— Потому что это ложь.

Короткая пауза.

— Господи, Джуд. Ты правда думаешь, что в своем возрасте понимаешь, что такое любовь?

Он заговорил тем голосом, каким доказывал мне величие русской литературы над английской, и тем более над американскими «писульками, достойными только туалетной бумаги». Надменным, с налетом снисхождения. Именно таким я его слышал, когда часы спустя прокручивал в голове наши разговоры и запоздало находил остроумные ответы на его вопросы или заявления. Казалось, что у нас разница не в несколько месяцев, а скорее, он был древним мудрецом в мантии и с посохом, не меньше.

— Думаю, да, — ответил я твердо, — По крайней мере, я понимаю, что такое не любовь.

Каспиен молчал. А потом тихо и устало, будто сдаваясь, произнес:

— Если честно... я сомневаюсь, что ты понимаешь даже это.