Олеандр

Пробный экзамен по английской литературе был назначен на следующий день после обеда. Я с легкостью исписал восемь страниц хвалебными одами «Сент-Ирвину» Перси Биши Шелли.

Во втором задании нужно было рассудить, действительно ли самые захватывающие персонажи готической литературы — это ее злодеи. Я, к собственному изумлению, сумел провести параллель между призраком Дракулы, бродящим по страницам дневника Харкера, и медленно распадающимся сознанием Фрэнка из «Осиной фабрики».

Может, сказались почти ежедневные вечерние разговоры с Каспиеном, которые будто заполнили зияющую пустоту внутри, мешавшую мне сосредоточиться на чем-либо вообще. Но последние два экзамена — по французскому и математике — мне тоже показались довольно сносными.

Каспиен посмеялся над запиской, которую я передал Гидеону, хотя был рад, что я не написал в ней ничего неприличного. Почему-то он был уверен, что Гидеон вскрыл конверт и прочел ее до того, как отдал адресату. На мою похвалу в адрес картины Каспиен только отмахнулся, назвав ее «работенкой на три мазка». Эта «работенка» теперь стояла на самом видном месте — на полке над моей кроватью. Хотя я убирал ее в шкаф, когда в гости приезжала Элли. Потому что был абсолютно не готов к вопросам, которые могли бы последовать, увидь она мой портрет.

С тех пор как наказание Элли закончилось, она стала приходить ко мне дважды в неделю. По субботам мы занимались сексом, пока Люка и Бет не было дома. С каждым разом я становился чуть лучше, она — немного громче, и мое чувство вины за признание в любви слабело.

Не то чтобы я часто говорил Элли, что люблю ее, но обычно, когда был в ней, слова сами срывались с губ, прерывистые и непрошеные. Я даже начинал верить, что, возможно, действительно ее люблю, но это чувство казалась каким-то слишком простым, обыденным, лишенным фантазии. Мне было шестнадцать, она стала моей первой школьной подружкой — как я мог ее не любить? Любовь к Элли не требовала ни усилий, ни размышлений.

С Каспиеном все было иначе — запутанно и тревожно, словно головоломка, узор и сложность которой менялись с каждым нашим разговором. Что-то взрослое, более серьезное, даже пугающее.

На четвертом или пятом звонке он впервые спросил меня про секс с Элли. Сначала я хотел соврать, что между нами ничего такого не было. Но вспомнил его слова в наш первый телефонный разговор. Я не умел врать.

Потом подумал — может, если поделюсь с ним этим, то как-то сглажу тонкую грань между чувствами к нему и к Элли, и хоть немного прояснится, как они вообще могут сосуществовать в одном человеке в одно время.

— Что ты... хочешь узнать? — спросил я.

— Не знаю, — небрежно ответил он. — Как это ощущается? Нравится ли тебе? Ей? Все такое.

— Мне кажется, ей нравится, — я поерзал на кровати.

— «Кажется»? Боже, мне ее так жалко, — фыркнул он.

— Отвали. Ей хорошо. Я уверен, что ей нравится.

Он ухмыльнулся.

— Прям уверен? Я слышал, они хорошо умеют симулировать.

Я уже понял, что секса с девушками у него никогда не было. Все эти его «слышал, «некоторые говорят». Так рассуждают мальчики, которые получают подобные знания на переменах и в курилках.

— Она не симулирует, — не слишком уверенно пробубнил я. Но ей определенно хотелось этого чаще, чем мне. Если бы ей не нравилось, разве она настаивала бы на этом?

— Значит, ты либо умелый, либо... у тебя большой. Что из этого?

— А может, и то и другое, — дерзко заявил я. Хотя, если честно, не был уверен ни в одном из этих пунктов, но вцепился в это бахвальство, как мидия в скалу.

Каспиен смотрел на меня, в глазах у него плясали огоньки. От них у меня покалывало в паху.

— Придется поверить тебе на слово, — сказал он, и его слова опустились тяжестью мне на член.

— Ну... да, — выдавил я.

Он пришел в себя быстрее, чем я, и разговор переключился на фильм, который их заставили смотреть в комнате отдыха после ужина.

Через неделю он спросил:

— Так... а тебе вообще нравится? С ней?

Я лежал в постели. После душа даже не оделся. Опять подрочил, думая о нем — стал делать это в те вечера, когда мы должны были созвониться. Так я становился спокойнее, собраннее, менее возбужденным и более подготовленным к тому, в каком настроении он будет, ответив на звонок. В тот вечер на мне было только полотенце, и расслабленное горячей водой тело еще поблескивало каплями воды. Притупленный посторгазмической негой мозг плохо фильтровал информацию.

— Ну... нормально, — ответил я.

— О боже! — выдохнул Каспиен. Он ел виноград, отправляя в рот по одной темной круглой ягоде, надкусывал их боковыми зубами и молча пережевывал.

Я приподнялся на локтях.

— Слушай, я не знаю, на что это похоже. Ну, то есть, мне хорошо, когда... ну... когда кончаешь. И приятно, когда... когда все только начинается...

— Господи, да ты прирожденный писатель. Оксфорду повезет с таким мастером слова, — он закатил глаза. — Пожалуйста, скажи, что в своих рассказах ты используешь больше словарного запаса.

— Иди на хрен, — пробормотал я. — Я не пишу о сексе.

— И, очевидно, не говоришь о нем.

— Нет, просто занимаюсь им. Часто.

Он замолчал. Перестал жевать и уставился на меня.

Я начал чувствовать неловкость под его пристальным взглядом.

— Ну, не то чтобы часто-часто. Только... пару раз в неделю. Это не так уж часто. Альфи говорит, что Джорджия приходит к нему чуть ли не каждый день и хочет заниматься этим по несколько раз за вечер. Что, конечно...

— Ты все еще готов расстаться с ней, если я попрошу? — перебил меня Каспиен.

Я замер. Он сунул в рот еще одну виноградину, прикусил и стал жевать.

— Что?

— Забыл что-ли? После того как я заставил тебя кончить, ты сказал, что бросишь ее, если я попрошу.

Конечно, я это помнил. Но сознание зацепилось за порядок слов: после того как я заставил тебя кончить. После того как он заставил меня кончить. В этом слышалось что-то колоссально значимое.

Он ждал.

Я сглотнул.

— Почему ты спрашиваешь?

— Это была не моя идея, Джуд. Ты сам предложил. Помнишь?

— Конечно, помню; но я не об этом спрашиваю.

— А о чем?

Я колебался.

— Ты... это... Ты правда этого хочешь?

В тот момент я даже мысли не мог допустить, что он скажет «да». То есть мог, но она казалась настолько нелепой, словно он спросил бы, не хочу ли я переехать с ним в Гималаи и стать тибетским монахом. Но еще более нелепой была моя твердая уверенность, что я так и сделаю, если он попросит.

Он закинул в рот еще одну виноградину.

— Мне просто интересно, расстанешься ты не с ней, если я попрошу, или нет.

«...если соврешь, я узнаю — ты не умеешь врать.»

— Мы опять играем в «правда за правду»? — спросил я, пытаясь тянуть время. — Потому что, если я отвечу, то потребую в обмен честный ответ на свой вопрос.

Мне казалось, что я очень ловко извернулся. Переиграл его в этот раз. Но он ухмыльнулся своей холодной, однобокой полу-улыбкой, и стало понятно, что я выдал себя, даже не произнеся ответа вслух.

— Проехали, — небрежно бросил Каспиен.

Больше он меня об этом не спрашивал.

Через несколько вечеров мы впервые сделали по телефону больше, чем просто поговорили. До сих пор не понимаю, как я умудрялся поддерживать с ним нормальные диалоги, учитывая, до какого отчаяния меня доводило желание повторить то, что случилось в день перед его отъездом. Но когда мы переступили новую грань, все казалось настолько естественным и неизбежным, что у меня даже вопросов не возникло, как мы к этому пришли.

Началось все почти невинно.

Мы даже не говорили ни об Элли, ни о нашей интимной жизни, не было никаких очевидных намеков. Поэтому я и не догадывался, куда нас занесет, пока не стало слишком поздно останавливаться.

Вот как это было.

— Сегодня мы сошлись с ним в поединке, — сказал Каспиен.

Мы только что говорили о Коста-Рике, и поэтому я немного растерялся. Он постоянно перескакивал с темы на тему, легко и грациозно, словно гимнаст по пружинистому помосту. Мне же приходилось прилагать усилия, чтобы поспевать за ним.

В тот момент я слушал его вполуха, потому что разглядывал линии его шеи, и как волосы ниспадают на изящные миниатюрные уши, и как морщиться его нос с этим раздражающе-притягательным приплюснутым кончиком. Мне казалось, что все носы в мире должны быть именно такой формы. Я толком не понимал строение носа с биологической точки зрения, но считал, что на его кончике обязательно должна быть эта сводившая с ума впадинка, как у Каспиена.

— С кем? — я моргнул, с трудом сосредоточившись на его словах.

— С Ханнесом.

Я начал лихорадочно перебирать в памяти имена, которые он упоминал в наших разговорах. Говорил ли он мне когда-то о Ханнесе? Забыть то, что рассказывал Каспиен, было моим самым большим страхом. Он может решить, что я его не слушаю, и перестанет звонить. И тогда я больше его не увижу.

Все мои страхи, так или иначе, всегда сводились к одному: никогда больше не увидеть Каспиена.

Он избавил меня от мучений:

— Сын австрийского посла.

Точно.

— Тот, которому ты сломал нос клюшкой для гольфа?

— Для лакросса. Да, Ханнес. Ханнес Майер.

— И ты с ним опять подрался?

— Нас выставили в пару на фехтовании.

Фехтование, да. Он мне рассказывал. Я фехтовальные поединки видел только в кино: белая форма, маски, тонкие шпаги с затупленными концами, которыми они наносили уколы в строго определенные места, выполняя удары с замысловатыми названиями. После того звонка я полез гуглить их в интернете.

— Выставить вас в пару и дать в руки шпаги после того, как ты разбил ему лицо, по-моему, не слишком разумно.

— Ага. Но, думаю, в этом и был смысл, потому что он лучше фехтует и уделал меня за пару минут.

— Он победил? — я никак не мог представить, чтобы Каспиен проиграл хоть в чем-то.

— Да. Но не это самое странное. Когда он сбил меня с ног и приставил эпэ к горлу, я возбудился.

Щеки мои запылали, и я ощутил знакомое напряжение между ног.

— Наверное, из-за того, что я лежал на спине, а он стоял надо мной. Не знаю, — Каспиен пожал плечами. — Но мне понравилось это ощущение.

— Лежать на спине?

Он едва заметно улыбнулся.

— Мгм, лежать на спине. Быть... побежденным. Ну и к тому же у него самый красивый член из всех, которые я видел.

Я закашлялся, поперхнувшись горячим шоколадом, и резко сел.

— Ты видел его член?

— Конечно. У нас общие душевые. Не то чтобы я его разглядывал... хотя, ну, не закрывать же глаза. А он вечно расхаживает там, размахивая своим достоинством.

— А члены бывают красивые? — спросил я, недоуменно нахмурившись. До этого момента я даже не задумывался, что у членов может быть какая-то эстетика. Для меня это всегда были просто... органы, выполняющие определенные функции. Кроме размеров, что еще можно обсуждать про члены?

Каспиен посмотрел на меня так, будто я был самым тупым созданием из всех, что он встречал.

— А тебе что, все пары сисек кажутся одинаковыми? Забудь, конечно же, кажутся. — Он закатил глаза. — Да, у него красивый член. И он это знает. И именно об этом я думал, когда он стоял надо мной, приставив эпэ к горлу. Если бы мы были вдвоем, я бы, скорее всего, предложил ему отсосать. Но там было еще два десятка парней, поэтому я весь день не могу выбросить это из головы.

В животе закрутилось что-то горячее и кислое. Картинка, которую услужливо подкинула извращенная фантазия, была и возбуждающей, и мучительной сразу.

— Но ты же его терпеть не можешь.

— А какое это имеет отношение к тому, чтобы взять у него в рот?

Я почувствовал себя дураком, до того момента считавшим, что эти вещи взаимоисключающие.

— Ну, наверное, когда она тебе отсасывает, то смотрит на тебя этими своими глупыми влюбленными глазами и бормочет, как сильно тебя любит. Но, знаешь, вполне можно сосать чей-то член и при этом на девяносто девять процентов ненавидеть его владельца. А на один процент — дико хотеть его.

Дико хотеть.

В тот момент я не смог вспомнить ни одного раза, чтобы Элли, делая минет, приставляла к моему горлу шпагу.

Я сглотнул.

— Ладно... мне нужно идти.

Мне действительно нужно было идти, потому что под полотенцем все стало слишком серьезно, и я рисковал окончательно опозориться.

— Куда тебе нужно идти? — нахмурился он.

— Эм... никуда. Просто... нужно. Я позвоню завтра.

— Джуд, — произнес Каспиен тихо, с нажимом, пригвоздив меня к месту. — У тебя встал?

Я не смог ответить. Уголок его губ дрогнул, а в глазах вспыхнули огоньки паскудного азарта. Я медленно выдохнул.

— Покажи, — сказал он.

— Прости, что?

Последовала короткая пауза. Потом лицо Каспиена исчезло, картинка поехала в сторону, почернела, послышалось шуршание. Через мгновение на экране появился его член, и я откинулся обратно на кровать, завороженно его разглядывая. На Каспиене были черные шорты, но он стянул их и зацепил резинку под мошонкой. Он тоже возбудился. Тонкие пальцы обхватили ствол у основания и пару раз скользнули по длине туда и обратно. Я продолжал смотреть. Через несколько секунд на экран снова вернулось его лицо.

— Теперь твоя очередь.

Мне довольно легко удалось убедить себя, что это не отличается от того, как мальчики в раздевалке после физры меряются размерами. Тем более, что я делал это и один, так что присутствие другого парня казалось не более чем новой забавой.

Но после второго звонка, когда мы наблюдали, как другой ласкает себя и кончает на живот, все изменилось. Это совместное рукоблудство по видеосвязи начало поглощать меня.

Каждый раз, когда я смотрел на свой член, я вспоминал, как на него впервые посмотрел Каспиен. Как он сказал, с явным восхищением, что у меня больше и красивее, чем у Ханнеса Майера.

Я так и не определился, считается ли это изменой Элли. Но сама мысль о том, что она — или кто-нибудь другой — узнает о том, что мы с Каспиеном делали по телефону, пугала меня до дрожи. И это уже наталкивало на мысль, что мы делали вещи отнюдь не невинные и не обыденные.

Тем не менее я не предпринял ни одной попытки это прекратить.