20
— Какого хрена ты творишь, Джуд? — голос Каспиена резанул по ушам осколками черного льда.
Все моя бравада испарилась в ту же секунду. Я глубоко вдохнул и постарался, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал.
— О, привет. Рад тебя слышать, — сказал я. — Как Швейцария?
— Холодно. Так что за игры?
— Никаких игр. Хотел проверить одну теорию, и, кажется, она подтвердилась.
Он коротко фыркнул.
— Не смеши. Ничего ты не подтвердил. Мне просто надоело твое жалкое, навязчивое сталкерство. Я думал, уеду из страны и отделаюсь от твоей идиотской одержимости мной. Но, видимо, нет.
Это задело. Острым, жгучим лезвием прошлось по сердцу. Но я все равно продолжил:
— Ну, я бы так не сказал. Но знаешь, кто точно от тебя без ума? Ксавьер Блэквелл. Старший партнер из «Блэквелл, Прайс и Хоутон». «Не могу находиться вдали от тебя, Каспиен», — передразнил я. — «Скучаю по тебе каждую секунду».
Он молчал, а я чувствовал, как его холодная, леденящая ярость тянется ко мне через океан. Если моя злость на него всегда полыхала ярким пламенем, то его — была стылой и безмолвной, будто поднятой с морского дна.
— Ты не знаешь, о чем говоришь.
— Да ну? — Я задумался. Может, и правда не знаю? Может, я катастрофически просчитался? Вряд ли. Его реакция была несравнимо ярче, чем в прошлый раз. Я слышал, как участилось его дыхание. — Полагаю, тогда ничего страшного, если я напишу ему? Просто, ну, чтобы убедиться. Как думаешь, его рабочая почта есть на сайте компании?..
— Чего ты хочешь, Джуд? — прошипел он.
В тот момент я хотел одного — и притворяться не собирался.
— Когда ты вернешься домой?
Каспиен долго молчал. Если бы не частое, рваное дыхание в трубке, я бы подумал, что он бросил телефон и ушел.
— Где ты? — прозвучало наконец в динамике.
— Дома.
— В своей комнате?
Я не понял, к чему он ведет.
— Да. А что?
— Включи камеру.
— Что?
— Просто. Включи. Камеру.
Я на секунду замялся, убрав телефон от уха. Он включил камеру первым, и мое сердце сжалось. В полумраке, красивый, только что из душа. Волосы мокрые, зачесаны назад, кожа влажная, чуть поблескивает. Я нажал кнопку, чтобы переключиться на видеозвонок, и невольно съежился под тяжестью его убийственного взгляда.
— Ну что, доволен? — спросил он.
— Чем?
— Ты разве не этого хотел? — Он провел языком по губе, и я невольно проследил за этим движением. — Увидеть меня.
— Ч-что?
Каспиен закатил глаза.
— Я и правда думал, что мой отъезд поможет тебе разобраться в себе. Но, видимо, ты до сих пор ведешь себя как ребенок.
— Я не ребенок, — надулся я.
— Точно, — его глаза странно блеснули. — Ты же у нас теперь взрослый. Как прошло прощание с девственностью? Все так, как ты мечтал? — Он усмехнулся жестоко, с легкой насмешкой. — Ангелы пели, когда ты вставил ей? Некоторые говорят, что это почти как духовное откровение.
Мне показалось, вся голова до макушки вспыхнула огнем стыда и унижения. Я до последнего надеялся, что мой пьяный звонок с признанием о скорой потере девственности был лишь кошмарным плодом воображения. Просто разум решил наказать меня позорными фейковыми воспоминаниями. Но нет.
Я был слишком пристыжен, чтобы ответить, поэтому он продолжил:
— Хотя знаешь, некоторые еще говорят, что одна дырка мало чем отличается от другой. Просто теплое, влажное местечко, куда можно засунуть член.
Не трудно догадаться, от кого он нахватался таких слов. В ту же секунду я возненавидел Ксавьера Блэквелла сильнее, чем водителя, который убил моих родителей.
Но зато обрел дар речи и процедил сквозь зубы:
— Если он так разговаривает с тобой, мне тебя жаль.
Лицо Каспиена на миг изменилось.
— И ты, конечно, признался ей в любви до гроба?
Видимо, мимика выдала меня — и он тут же набросился:
— Боже. Ты реально это сказал. Гос-споди...
— Слушай, ты вообще ничего не знаешь, ладно? Мы с ней...
— Да чтоб тебя, Джуд, прекращай врать себе и мне. Это пиздец как выматывает, — голос Каспиена резал по нервам. — Сколько раз ты дрочил на воспоминания о том, что мы с тобой делали в спальне моей матери?
У меня перехватило дыхание. Захотелось повесить трубку и никогда больше его не видеть. Но эта мысль прожила меньше секунды. Вместо этого я отвел взгляд.
— Если скажешь правду, — сказал Каспиен, — я позволю тебе задать мне любой вопрос. Обещаю, отвечу честно.
Я снова посмотрел на него. Такой серьезный. Прекрасный, опасный и до жути серьезный.
— Но если соврешь, а поверь, я узнаю — ты не умеешь врать, — я сброшу вызов, заблокирую твой номер, и тебе несказанно повезет, если мы когда-нибудь увидимся снова.
Озноб от ужаса и паники проник глубоко внутрь, завибрировали даже кости. Последние месяцы и так были кошмаром. Никогда больше его не увидеть? Немыслимо. Я мог бы шантажировать его разоблачением пикантных наклонностей его адвоката — разве не с этой целью я вообще отправил сообщение?
Но в глубине души, за пределами отчаянии и безумия... я понимал, что не хочу этого.
Не хочу принуждать его к встрече. Хотя, если честно, его давление едва ли порядочнее. Однако, мне претило падать так низко.
Я закрыл глаза и попытался сосчитать.
Голос немного дрожал, когда я прошептал:
— Я... не помню.
— Попробуй вспомнить.
А я просто сбился со счета. Воспоминания о том, что мы сделали, посещали меня на уроках, по дороге в школу с Люком, когда я целовался с Элли, думал об эссе для экзамена по литературе, смотрел фильмы или слушал песни в наушниках.
Но Каспиен, скорее всего, имел ввиду, сколько раз я буквально дрочил на это воспоминание. То есть трогал себя и довел до разрядки. И все равно — много... Я был подростком, что вы хотите?! Так сколько раз я закрывал глаза и снова представлял его руки на мне, изгиб его губ, давление тела. Вспоминал наш поцелуй, его язык, звуки, которые он издавал, когда кончал. То, каким на вкус был его рот. К этому моменту я окончательно возбудился, пришлось сжать член через джинсы, чтобы немного сбавить пыл.
Когда я открыл глаза, Каспиен ухмылялся, явно довольный собой. В полумраке комнаты общежития его глаза казались почти черными, а губы — губительно алыми и сочными.
Эти губы открывались для меня.
— Ладно, много раз, — выдохнул я.
— Я так и думал.
Лоб покрылся испариной.
— Кас... послушай, я сам ничего не понимаю. Знаю только, что хочу, чтобы ты был рядом, чтобы мы могли видеться, разговаривать и... — я уже не знал, что несу и куда заведут следующие слова. — Просто мне плохо здесь без тебя.
Ухмылка сползла с его лица. В глазах появилась мягкость, что-то настоящее.
Позже я понял: Каспиен прекрасно знал, как искренность меняет его черты. И именно поэтому редко позволял себе ее показывать. Искренность придавала его лицу изящную хрупкость. Его красота становилась до боли ослепительной, когда в ней появлялась нежность. Ужасающе прекрасный, как ангел. Божество во плоти.
— Ты, знаешь ли, сильно мне все усложняешь, — тихо произнес он.
— Прости. — Я действительно сожалел. И не только об этом.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он снова заговорил:
— Я приеду домой в конце марта. На две недели. — От меня не ускользнула легкая обреченность в его голосе.
— Марта? — Сейчас январь. Мне казалось, я сойду с ума, если придется ждать еще два месяца.
— Да. Потом еще один семестр — и я, наконец, смогу попрощаться с этой дорогущей тюрьмой в Альпах. — Он с отвращением оглядел комнату.
— Все так плохо?
Каспиен пожал плечами:
— Не хуже других школ, полагаю. Просто здесь каждый — конченный социопат. Дети миллионеров, олигархов или дипломатов. Иногда все в одном лице.
— Ужас.
— Не говори. И, скорее всего, я снова встречу половину этих идиотов, только уже в Оксфорде.
— В Оксфорде? Ты поступаешь в Оксфорд?
Он снова пожал плечами:
— Туда поступают все Деверо. Там учился Гидеон. И моя мама до... — он осекся. — В общем, Гидеон уже оплатил мое обучение. Кажется, место за мной забронировали с первого дня, как я появился на свет. — Прозвучало с горькой усмешкой.
Не припомню, чтобы мы когда-то разговаривали так... по-нормальному. Я слушал его, жадно впитывая каждое слово.
— Но, если честно, я хочу в консерваторию Лервэр. Это музыкальная школа в Бостоне. Туда берут только тридцать студентов в год. Очень престижная.
— Тридцать? — У меня в классе и-то учеников больше.
— Если не поступишь на бюджет, за обучение отдашь целое состояние. — Он скривился. — Хотя, конечно, дело не в деньгах. А в таланте.
— Да у тебя до хрена таланта.
Уголок его губ чуть дрогнул, будто Каспиен собирался улыбнуться, но тут же передумал.
— Бесспорно. Но для Лервэра — недостаточно.
— Ну, значит, Лервэр — самодовольный дрочила.
Каспиен рассмеялся. Впервые за все время, что мы знакомы. И от этого смеха у меня едва не остановилось сердце.
Он собирался что-то ответить, но тут в дверь постучали и что-то гаркнули на французском. Или на каком-то другом местном языке.
— Свет выключают, — проворчал Каспиен. — Здесь нас упорно считают малолетними преступниками. И кормят, кстати, как заключенных. Нет, еда вполне терпимая, но нас сгоняют в столовую в час и в шесть, как скотину на убой... И плевать, что некоторые предпочитают ужинать попозже.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Слушать, как он болтает обо всем, словно мы друзья, было приятно. В животе и груди потеплело. Мне не хотелось завершать звонок.
— Гидеон приедет завтра?
Он кивнул.
— Не по собственному желанию, правда.
— Почему?
— Что-то типа родительского внушения. Он должен на меня повлиять, иначе меня снова попытаются отчислить.
У меня аж брови взлетели.
— Отчислить? За что?
— В этот раз или в прошлый?
Я хихикнул:
— Эм... в этот?
— Сломал нос сыну австрийского посла. Клюшкой для лакросса. — Увидев мою реакцию, добавил: — Что? Я просто не размялся как следует и не удержал ее. Это вышло случайно.
— Ага. Конечно.
Каспиен промолчал.
— Тебе пора идти спать? — спросил я, вспомнив про свет.
— Надо бы. В семь утра горные лыжи.
— Можно я... позвоню тебе еще? Завтра, например? — Я задержал дыхание.
Каспиен оторопело моргнул.
— Звони, — наконец сказал он. — Если хочешь.
Я с трудом сдержал улыбку.
— Ну... тогда так и быть, отпущу тебя спать.
— А ты ничего не забыл? — спросил он.
— Эм... нет? А что?
— Я обещал тебе один честный ответ. В обмен на твой.
Щеки вспыхнули от напоминания о моем провале в математических подсчетах.
— А, точно. — Я задумался. Не то чтобы мне нечего было спросить — вопросов было предостаточно. Просто я не знал, на какой из них больше всего хочу получить правдивый ответ.
Я рассудил, что тратить такую возможность на Ксавьера Блэквелла глупо.
В итоге озвучил вопрос, который мучил меня последние недели. На него мог ответить только Каспиен. Я не раз вопрошал об этом в письмах к нему, набирал в сообщениях, оставлял на голосовой почте — но так и не получил ответа.
— Почему ты уехал? — спросил я.
И понял, что застал его врасплох. Возможно, он ожидал вопроса о Блэквелле. Или чего-то в том же духе, что спросил сам.
Каспиен долго смотрел на меня. Мне начало казаться, что он так и не ответит. А если и ответит, то, судя по его растерянному лицу, это не будет правдой.
Наконец он произнес:
— Чтобы уберечь кое-кого.
— Что это значит? — нахмурился я.
— Мы договаривались на один ответ. Спокойной ночи, Джуд.
И он исчез. А я еще несколько часов прокручивал эти три слова в голове, пока не уснул.