15
Во вторник, выходя из класса с последнего урока, я проверил телефон и увидел сообщение, пришедшее в 14:46.
Каспиен:
Я возвращаюсь в Ла Труаё сегодня. Не утруждай себя приходом.
Я застыл посреди коридора и перечитал эти слова еще раз. И еще раз.
Он уезжает. Покидает Деверо. Покидает остров?! Внутри все оборвалось от обрушившегося чувства потери и накатившей паники.
Кто-то толкнул меня сзади.
— Эй, Джуди, порнушка на школьной территории запрещена, — хмыкнул Альфи.
Джорджия обнимала его, положив голову ему на плечо. Пока я целовался с Каспиеном, Альфи каким-то чудом набрался храбрости и пригласил ее на свидание — пришел к ней с цветами и всем прочим, что советуют мудрые девчачьи посты об отношениях. Я был искренне впечатлен. Теперь они считались парой.
А от меня теперь, видимо, ждали парных свиданий или чего-то в этом духе, и это нависало надо мной мрачной кучевой тучей с субботы, как я узнал новость.
Но прямо сейчас все это стало неважно.
Сейчас Каспиен собрался уехать.
— Мне нужно идти, — буркнул я, сунул телефон в карман и понесся вниз по лестнице, выскочил из здания как ошпаренный.
Элли ждала меня снаружи, улыбаясь, но я даже не притормозил:
— Прости, Элли. Срочное дело дома. Я тебе позвоню.
Она осталась моргать округлившимися от шока глазами, а я уже мчался к школьным воротам, где на привычном месте обнаружил фургон Люка.
Влетел в салон и хлопнул дверцей.
Дядя повернулся ко мне, нахмурившись:
— Что с...?
— Кас уезжает в Швейцарию? — спросил я, защелкивая ремень безопасности.
Он покачал головой и пожал плечами:
— Без понятия. Сегодня был в Сент-Эльере.
— Но ты же был у них вчера. Он ничего не говорил?
— Я его не видел, Джуд. Что вообще происходит? — Люк выглядел обеспокоенным.
— Мне нужно поговорить с ним до отъезда. Это важно.
Чувствуя на себе внимательный взгляд дяди, я вытащил телефон и написал сообщение. Главное — собраться и вести себя спокойно. Два с половиной дня я мечтал увидеть его. Думал, как поведу себя при следующей встрече, что скажу ему и чего не скажу. Теперь все это не имело значения. Сейчас меня волновало только то, как остановить его.
Я:
Я еду домой. Подожди меня. Пожалуйста.
Ответа не последовало. И когда Люк подвозил меня по длинной дорожке к задней двери Дома Деверо, я уже знал, что опоздал.
Я нашел Гидеона в одной из гостиных на первом этаже. Лорд потягивал виски и что-то писал в блокнот, похожий на дневник. При моем появлении спокойно поднял взгляд.
— Джуд, вот и ты, — произнес он так, словно ждал меня, а не как будто я вломился к нему без предупреждения.
— Он уехал? — прозвучало натянуто. Мне и правда казалось, что голосовые связки скручены в тугой узел.
Гидеон грустно улыбнулся:
— Утром. Его рейс в Цюрих... — он глянул на свои Rolex, — приземлился минут двадцать назад.
Конечно. Он написал мне уже из Швейцарии.
Внезапно накатила слабость. Кулаки сжались от бессильной ярости. Все из-за меня. Не надо было сбегать в субботу. Надо было остаться. Или хотя бы позвонить, написать, заглянуть к нему в воскресенье... может, он бы тогда не уехал.
Я рухнул на ближайший диван и уткнулся лицом в ладони, чувствуя себя обессиленным.
— Почему?.. — выдохнул я. Не хотел, чтобы Лорд услышал, но он услышал. И подошел, сел рядом, положил мне руку на голову, ласково взъерошив волосы.
— А ты как думаешь?
Я поднял на него взгляд, и он убрал руку.
— Я не знаю.
С выражением на лице, которого я не понял, Гидеон возразил:
— О, Джуд, ты знаешь.
— Нет. Ты сам говорил, что ему не нравится в той школе. Почему он вернулся?
— Каспиен в душе немного мазохист, — усмехнулся Гидеон. — Ему нужно доказывать себе, что он может справиться со всем. Но я точно знаю, что он не уехал бы, если бы считал, что здесь есть ради чего остаться. — Он посмотрел на меня с такой проницательностью, что у меня мурашки побежали. — Между вами что-то произошло? Вы поссорились?
Я пожал плечами:
— Мы всегда ссоримся. Но я хотел... — я замолчал. — Я надеялся успеть до его отъезда. Сказать ему... — мысли путались, я не мог подобрать слов, чтобы объяснить все Гидеону. И, если честно, сам понятия не имел, что сказал бы Каспиену, если бы успел.
Конечно, никакие мои слова не изменили бы его решения. Теперь я это понимаю. Но тогда я был глуп и наивен. Я был Сизифом, а Кас — горой.
Гидеон долго молчал, а потом достал из кармана носовой платок и протянул мне. Я смутился, осознав, что в какой-то момент начал плакать.
Платок был светло-серый с вышитыми инициалами Г.Л.Д. — Гидеон Лоркан Деверо, как я позже узнаю.
— Я тоже когда-то был влюблен, — произнес он.
Я вздрогнул.
— Нет, я не влюблен. Это не...
— Даже в свою девушку? — перебил он с усмешкой. — Милая, симпатичная девочка. — Вразрез словам губы Гидеона скривились в легком отвращении, но взгляд уже блуждал по комнате. Он остановился на портрете сестры, матери Каспиена.
На ней было желтое платье с открытыми плечами и глубоким декольте, подчеркивающим изящность длинной шеи. Глаза такие же кристально голубые и пронзительные, как у сына, способные проникнуть тебе сквозь кожу и кости, но линия рта — мягче. Уголки губ застыли в намеке на улыбку. Я мог представить, как она смеется.
— Любовь часто приносит боль. Думаю, такова ее суть.
— Что с ней случилось? — вырвалось у меня. Я хотел спросить про любовь и боль, и почему он считает, что они неразделимы. Но почему-то захотел узнать о Серафине Деверо.
На острове о ней ходило много разных слухов. Одни говорили, что она до сих пор заперта на чердаке этого дома. Другие — что лечится в психушке в Лондоне, потому что стала дикой и невменяемой. Но большинство считало, что Леди Деверо покончила с собой, когда муж, ради которого она отказалась от имени и наследства, ушел к другой. Я не знал, в какую из этих историй верить. Все были одинаково трагичны.
— Она тоже влюбилась, — уклончиво ответил Гидеон. А потом повернулся ко мне и выдал: — Ты можешь написать ему письмо.
— Письмо?
За свои пятнадцать лет я всего раз писал бумажное письмо. Мальчику из 1942 года. Для школьного проекта по истории пару лет назад нам задали написать вымышленному сверстнику, живущему на оккупированном острове Джерси, — спросить, что он думает о нацистах, и рассказать, какие уроки человечество извлекло из Второй мировой.
Якоб — это имя я дал воображаемому адресату — так и не ответил.
— Касу импонирует старомодная романтика. Думаю, письмо он оценит больше, чем сообщение в мессенджере или по электронной почте.
— Письмо... — повторил я тупо.
Гидеон встал и ушел к своему столу. Через минуту вернулся с листком бумаги, на котором, по моему предположению, записал адрес и номер комнаты Каспиена в Ла Труаё.
— Не знаю. Думаю, он не захочет ничего от меня читать. — Но все равно сложил лист, сначала пополам, потом еще раз, до аккуратного квадрата.
— Захочет, конечно, — сказал Гидеон, кладя руку мне на плечо. — Ты — его единственный друг в этом мире.
— Гидеон, Кас меня ненавидит.
Лорд на это рассмеялся, откинув голову:
— Он сам так сказал?
— Не прямо, но дал понять предельно ясно.
— Ну, значит, ты ему определено небезразличен. Но это точно не ненависть.
Я нахмурился:
— Почему?
Он посмотрел на меня с удивлением, словно не понимая, почему до меня не доходят столь очевидные вещи.
— Если бы ты был Каспиену безразличен, ты бы это знал. Поверь. Его равнодушие куда жестче, чем его враждебность. Если он ведет себя так, будто ненавидит тебя, то, скорее всего, чувствует совсем обратное.
В его взгляде было что-то похожее на радость, даже доброжелательность. Будто он благонамеренно делился со мной житейской мудростью, которая поможет мне в будущем.
Но, конечно, все оказалось совсем не так.
После ужина и душа я нашел старый блокнот и сел писать письмо Каспиену. Если Гидеон прав — а он знал своего племянника как никто другой — то это было шансом достучаться до него, раз уж мое сообщение так и осталось без ответа.
Дорогой Кас,
Я пишу это, потому что ты уехал. Почему ты уехал? Я думал, ты ненавидишь ту школу...
Я вырвал страницу и скомкал ее. Если уж писать, то так, чтобы он не мог оторваться. Я ведь давно уже работаю над фантастическим рассказом, действие которого происходит в небольшом городке на острове. Правда, он спрятан в тетрадках, и я никому его не показывал и не собирался, но знал, что могу написать лучше того, что только что нацарапал.
А что писать? Насколько честным нужно быть? Я решил писать так, будто он это никогда не прочитает. Как свой рассказ.
Дорогой Кас,
Ты уехал.
Не могу поверить, что ты уехал.
Я сегодня был в доме — хотел успеть до твоего отъезда. Но опоздал. Без тебя там все казалось другим. Думаю, моя жизнь теперь будет такой же.
Иногда мне кажется, что ты был рядом всегда. Я уже и не помню, какой была жизнь до этого лета. До тебя.
Наверное, ты уехал, потому что не хотел видеть меня после того, что произошло. Я понимаю. Я и сам боялся того, что сделаю при встрече. И не переставал думать об этом.
Ты везде: в моих мыслях, во снах. И я не знаю, что все это значит.
Я не шутил, когда сказал, что расстанусь с Элли. Я бы так и сделал. Если бы ты хотел этого — я бросил бы Элли. Я не должен встречаться с ней, если в голове только ты.
Меня пугают мои чувства. Не потому что мне страшно быть геем — на это мне плевать.
Я боюсь, что ты не чувствуешь того же, что и я, и как это на мне отразится.
Я уверен, что ты не чувствуешь того же. И по-прежнему уверен, что ты меня ненавидишь. Хотя Гидеон сказал, что это как раз доказывает обратное.
Но ты вернулся в место, которое ненавидишь, лишь бы не быть рядом со мной. Что я должен думать?
А если бы я пообещал больше никогда тебя не целовать? Не прикасаться к тебе? Ты бы остался?
Мне кажется, это было бы даже хуже — видеть тебя и помнить, каково это... быть с тобой. И не иметь права повторить это.
Но на самом деле я просто хочу, чтобы ты вернулся.
Я сделаю все, что ты захочешь. Только вернись.
Пожалуйста.
Джуд.
Я вырвал эту страницу, хотел скомкать и ее тоже. Но не стал. Засунул под матрас, решив «переспать» с мыслями, перенесенными на бумагу. А завтра перечитать и понять, что чувствую.
Но этому не суждено было случиться.
На следующий вечер, когда мы с Люком накрывали на стол, Бет, которая стояла у плиты и помешивала курицу-вок, вдруг закричала и согнулась от боли.
Следующие минуты были наполнены паникой. Люк выбежал из гостиной, подхватил ее.
А потом я увидел кровь. Кровь там, где — даже я это понял — ее не должно быть.
Никогда не видел свою сестру в таком ужасе и тихой истерике. Она шептала «Нет, нет, нет» сквозь слезы, дрожала.
Бледный Люк изо всех сил старался говорить спокойно, когда велел мне принести полотенца из шкафа наверху. Потом взять ключи от машины и застелить пассажирское сиденье.
Когда я вернулся, он помог ей подняться. Бет не могла разогнуться, держалась за живот и тихо плакала, уткнувшись Люку в грудь. Никогда не забуду взгляд, которым смотрел на меня дядя поверх ее головы — отчаянный, растерянный и уже скорбящий.
Потому что он знал. Думаю, он уже тогда знал, что та декабрьская ночь положит начало неизбежной череде трагедий.