14
Он выглядел удивленным, будто действительно не ожидал, что я вернусь.
— Элспет приготовила нам обед, — объявил я с нелепой, чрезмерно бодрой интонацией. — Хочешь перекусим здесь или где-нибудь еще? — Комната теперь казалась почти святилищем, совсем не тем местом, где едят сэндвичи с сыром, но я решил это не озвучивать.
— Давай здесь, — ответил он с явной настороженностью в голосе.
Я поставил поднос на пол рядом со своим рюкзаком, принес ему тарелку и стакан сока.
Он не поблагодарил — просто взял еду, глядя на меня с недоверием.
Сок он поставил на подоконник, тарелку — себе на колени, после чего взялся за сэндвич.
Мы ели в тишине. Я украдкой бросал взгляды в его сторону, когда был уверен, что он на меня не смотрит. И ни разу не попался. Мне казалось, Каспиен вообще никогда на меня не смотрел, если я не подавал признаков жизни голосом. У него всегда находилось что-то поинтереснее, на что стоило обратить внимание. К сожалению, у меня — нет.
— Я бы не отказался, — произнес я, нарушая затянувшееся молчание.
Он повернулся ко мне, чуть сузил свои ледяные глаза.
— Ну, если бы ты попросил меня прийти. Если бы просто сказал, что тебе что-то от меня нужно... Я бы согласился.
Он отложил сэндвич и развернулся ко мне всем телом. В его взгляде по-прежнему читалось недоверие.
— Тебе что, личность подменили, пока ты был на кухне?
Я пожал плечами:
— Может, я просто был голодный.
— Допустим. — Но по выражению его лица видно было, что он не убежден.
— Знаешь, как-то не до завтрака было после твоего шантажа. — Я усмехнулся и косо взглянул на него с ироничным упреком.
— Я заранее сказал тебе приходить к полудню. Мог бы пораньше встать.
Я проглотил свой кусок, запив его соком. Этот парень действительно был самым загадочным человеком из всех, кого я когда-либо встречал. С какой стороны не подступись — колючки и шипы, будто ёжика погладить пытаешься, по-другому не опишешь. Но красивого ёжика.
Каспиен действительно был красив в этот момент.
В солнечном свете, с закатанными рукавами, открывающими тонкие запястья и изящные пальцы, будто выточенные из фарфора. Домашние шорты задрались, обнажив длинные стройные ноги, куда более сильные, чем казались на первый взгляд.
Я взял второй сэндвич и уставился в окно — туда, где глаза могли отдохнуть от ослепительного великолепия этого непостижимого существа. На дворе стоял яркий декабрьский полдень, легкий ветерок шевелил кроны деревьев, и небо простиралось безоблачной синевой на многие мили. Набив живот и преисполнившись решимости стать Каспиену настоящим другом, я достал свою книгу из рюкзака и устроился на подоконнике.
🌸
Чуть позже четырех дня он встал и объявил, что закончил. К тому времени я прочитал большую часть «СмертиАртура» и даже надеялся, что он задержит меня еще на час, чтобы успеть дочитать этот сборник.
Я встал, мученически застонав, когда кровь резко хлынула в затекшие ноги и ягодицы, потянулся, расправляя позвонки. Наблюдал, как он аккуратно складывает карандаши в деревянную коробку — непонятно, те ли это, что я подарил ему на день рождения — и закрывает ее, защелкивает. Он снял с мольберта альбом для рисования и уже собирался его закрыть, но заметил мой пристальный взгляд.
— Хочешь посмотреть? — спросил он сухо.
— Хочу. Если можно.
Он пожал плечами и протянул мне альбом. Я взял его, от кончиков пальцев по всей нервной системе пробежал тревожный импульс. Мне предстояло увидеть, каким Каспиен меня воспринимает. Ну, кое-какое представление, конечно, было — по его словам, жестам и взглядам. Но как он перенес это на бумагу?
А если он рисует так себе? Тогда я выйду еще хуже. Переворачивая альбом, я заранее приготовился дать позитивную оценку, что бы там ни было. Даже если его техника оставляет желать лучшего.
Задержав дыхание, опустил взгляд.
Ладно, в глубине души я, наверное, знал, что он не может плохо рисовать. Еще не находилось ничего, что у него не получалось бы, особенно, если это подразумевало работу руками. Но я оказался абсолютно не готов к тому, насколько он хорош.
В филигранно прорисованном карандашном рисунке я сидел у окна, уткнувшись в книгу, лицо хмурое от сосредоточенности. Он детально передал мелкие завитки волос у затылка и за ухом, веснушки на носу и щеках, тень от ресниц. За окном — отблеск солнца на пруду и птиц, парящих в небе. Шероховатость досок оконного проема, полосу света, пересекающую деревянный пол. Композиция была немного незавершенной, края постепенно растворялись в белизне страницы.
Но это уже было потрясающе. И тронуло меня до глубины души.
Краем сознания я отметил, что от шока открыл рот. А Каспиен стоял с коробкой подмышкой и рассматривал свою работу, немного хмурясь.
Я понимал, что ему не нужно было ничье одобрение, особенно — мое, но все же сказал:
— Ты правда талантлив. Это... это очень хорошо.
Настороженный взгляд метнулся ко мне, и я заметила в уголках его глаз слабый проблеск радости.
— Будет лучше, когда я закончу. — Он забрал альбом и аккуратно закрыл его. — Ты оказался не таким ужасным натурщиком, как я думал.
Отложил коробку и подошел к окну, чтобы закрыть его.
— Это у тебя такая манера благодарить? Типа, «Спасибо, Джуд, что сидел часами в неудобной позе ради меня, я тебе очень признателен»?
— Конечно нет. — Он уже карабкался на подоконник, чтобы закрыть верхнюю задвижку, являя мне откровенно залипательный вид на плавный изгиб спины и округлившуюся форму ягодиц. Я с трудом заставил себя не смотреть. Уже собирался отвернуться, как вдруг он неловко пошатнулся и начал падать, разворачиваясь в воздухе.
Я рванулся вперед, вскинул руки, намереваясь поймать его, но сила тяжести сработала против, и мы рухнули на пол клубком конечностей. Я — на спину, он — грудью на меня, лицом к лицу. Его губы оказались так близко... стоило лишь немного потянуться...
Нет.
Я не могу.
Не должен.
Только не снова.
Он уставился на меня с этим своим полусердитым, полусмущенным выражением на лице. Я ждал, что он набросится с оскорблениями по поводу моей неуклюжести, тупости и обвинит во всем произошедшем.
Но вместо этого Каспиен поцеловал меня.
Резко прижался губами к моему рту и ворвался в него языком, жадно терзая мой собственный.
А мои руки уже в его волосах, удерживают его голову, потому что казалось, если он остановится, я не переживу. Я просто умру.
Его губы ощущались такими же теплыми, влажными и идеальными, какими я их помнил. Жадный до головокружительного удовольствия, которое они дарили, я исследовал их, как потаенные уголки рая на земле.
Когда он прижался ко мне сильнее и двинул бедрами, я решил, что вознесусь прямо отсюда, с этого пола. Он терся о меня, и мое тело отзывалось, судорожно извиваясь навстречу. Перед глазами вспыхивали фейерверки, а жар нарастал, грозя испепелить меня изнутри.
Тогда Каспиен застонал — хрипло, срывающимся отчаянием. Я уже знал, что не забуду этот звук до конца своих дней. Он оторвался от меня и заглянул мне в глаза.
Щеки порозовели, припухшие губы налились спелой земляничной краснотой. Я чуть не заскулил от того, насколько он был прекрасен.
Именно ради такой красоты создали искусство и литературу. Щемяще хрупкой, нежной, но хищной и разрушительной. Я решил, что напишу об этом, как только останусь один. А если слов не хватит — выдумаю их.
Я вновь потянулся к его губам, он поддался и поцеловал меня. На этот раз глубже, чувственнее. Когда он снова притерся ко мне нижней частью тела, разряд удовольствия пробежал по позвоночнику и осел в паху.
— Кас... — выдохнул я, смяв его ягодицу, прижимая к себе там, где нуждался в нем сильнее всего. Мы ерзали, терлись друг о друга, задыхались. Минуты, часы или целую жизнь — я не знал. Лавина возбуждения неумолимо несла меня к краю.
И вот я сорвался.
С глухим стоном впился в его рот и вскинул бедра в последней кульминационной судороге.
Каспиен последовал за мной через мгновение. По крайней мере, мне так показалось, судя по тому, как прерывисто он дышал мне в рот и дрожал. Потом его длинные конечности обмякли, и все стихло. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи и глубоко вдохнул.
Я заговорил первым:
— Я расстанусь с Элли.
Он сел, недоуменно посмотрел на меня:
— Почему?
— Потому... — выпалил я выразительно, будто он просил меня объяснить самую очевидную вещь на свете. Как оказалось, очевидной она была только для меня.
Он слез с меня и ловко подпрыгнул на ноги, оставив после себя ощущение беззащитного опустошения. А еще холода и неприятной влажности. За эти две с половиной минуты мое тело успело привыкнуть к его весу — теперь без него казалось, будто меня могло сдуть ветром.
— Ты из-за этого хочешь бросить свою девушку? — Он фыркнул, словно в жизни не слышал ничего абсурднее. — Не веди себя, как ребенок.
А я же, напротив, еще никогда не чувствовал себя более взрослым.
— Не знаю, как в ваших интернатах, но здесь дети так не делают. — Я поднялся и указал на пол, где мы секунды назад занимались вещами, интимнее которых я не творил ни с одним человеком. — Блин, Кас, я никогда этого ни с кем не делал.
Мне отчаянно хотелось, чтобы он понял, что это на самом деле значит.
Он моргнул. Затем его глаза потемнели, как у хищника, чья жертва только что проявила фатальную для нее уязвимость.
— Это ты сейчас намекаешь, что ты девственник? Что, не встает на нее? — Его злобная ухмылка неприятно кольнула в самое сердце. — А как ты думаешь, почему?
Я снова возненавидел его. Порыскал в голове в поисках ответа поострее да побольнее, но наткнулся на обещание, которое дал самому себе — стать ему другом. Даже если он не хочет. Даже если отталкивает. Проявить настойчивость.
— Тебе не обязательно вести себя так, как будто это ничего не значит, — я произнес это спокойно, хотя сердце бешено колотилось. — Или будто все это было в шутку. Со мной — не обязательно.
Выражение его лица едва уловимо изменилось, словно он пытался скрыть что-то прорвавшееся наружу.
— Но это ничего и не значит. Мы просто кончили вместе, не драматизируй. Я делал это тысячу раз. Это не значит, что у нас любовь, Джуд.
Любовь. Слово слишком громкое и необъятное. Оно грозило раздавить меня. Все мое тело, от макушки до кончиков пальцев, вспыхнуло.
Я не это имел в виду. Мне и в голову это не пришло. Я не любил его, Боже упаси. Скорее, ненавидел. Ну ладно, мои чувства к нему были сложными, запутанными и изматывающими. Но не любовью. Совсем не любовью.
Я отвернулся, пошел за рюкзаком.
— Ладно, я пойду.
— Ну вот, Джудит опять сбегает.
Я остановился и обернулся. Его глаза сверкали в лучах заходящего солнца. Взгляд — твердый и колючий, как осколки мрамора.
— Знаешь, если ты не хочешь, чтобы я уходил — мог бы просто сказать об этом. — Бравада, но сорвалась с губ без запинки. Сам от себя не ожидал.
Я представил некую альтернативную реальность, в которой он говорит: «Не уходи, Джуд», и я остаюсь. Мы бы приняли душ, легли в его кровать и обсуждали книги, фильмы или музыку. Позже, может быть, повторили бы. Медленнее, не так сумбурно.
Он ничего не сказал.
И я, обманывая себя, решил, что он, возможно, тоже это воображает. Но когда стало ясно, что он не собирается ничего говорить, я перекинул рюкзак через плечо.
— Увидимся во вторник.
Я оставил Каспиена в спальне его покойной матери, не зная, что листья на деревьях опадут, пройдет зима, проклюнется зелень новой весны, прежде чем я увижу его снова.