2
Я и не осознавал, что хотел вновь его увидеть, пока он, вернувшись, не повел коня в стойло.
На второй день он вышел к нам и сообщил, что его дядя разрешил нам обедать на кухне, если мы захотим.
На третий — сел под деревом на дальней стороне сада и читал книгу. Мне до безумия хотелось знать, что именно он читает. Настолько сильно, что это казалось даже нелепым. С чего бы меня должно волновать, что он читает? Высокомерный засранец, который сказал, что я похож на цыгана.
Поскольку с Люком я работал только три дня, следующие два провел дома — читал Пратчетта и изо всех сил старался не думать о мальчике с чудным носом — Каспиене из Дома Деверо.
В следующий вторник он проехал верхом мимо того места, где мы с Люком, Гарри и Гедом боролись со столетними зарослями. Я ненавидел садоводство. Особенно в эту душную, знойную жару. Старался думать о ноутбуке, чтобы страдания мои обрели хоть какой-то смысл. Но, по странной логике, это лишь заставило задуматься — а какой у него ноутбук. Наверняка MacBook Pro. Мажор. Ненавижу.
Я наблюдал за ним краем глаза, пока он проезжал мимо нас — спина прямая, подбородок задран, надменное выражение лица, как будто все вокруг, включая меня, были ниже его достоинства. Достигнув равнины, он пришпорил коня, пригнулся, и в ту же секунду тот сорвался с места. Я смотрел им вслед, пока они не превратились в крошечное пятнышко на горизонте.
— Говорят, он тренируется к Олимпиаде, — выдохнул Люк.
— Кто? — спросил я, выкорчевывая особо упрямый пучок сорняков.
— Каспиен.
Я фыркнул. Само имя звучало нелепо. Каспиен. Кто вообще называет ребенка Каспиен? Мне не нравилось и то, как Люк его произносит — как будто они знакомы. Когда дядя впервые сказал мне его имя по дороге домой в тот первый вторник, у меня что-то дрогнуло внутри. Какой-то непонятный трепет, похожий на нервозность или страх. Хотя я не боялся этого задохлика. Справился бы с ним на раз-два.
С каждым днем я узнавал о Каспиене чуть больше. Даже в свои выходные. Люк возвращался домой и приносил очередной новый и невероятно предсказуемый факт: учился в Швейцарии, ну конечно же. Говорит на трех языках. Не просто умеет ездить верхом, а метит на Олимпиаду. А еще играет в теннис как профи. И, как оказалось, прекрасно владеет фехтованием. Фехтование! Это вообще из фильмов про Джеймса Бонда.
На пятый день Люк отправил меня в оранжерею на восточной стороне дома, велел сделать пару фотографий и убрать все, «что не живое». Тут, конечно, была важная оговорка, которую я выучил с первого дня: некоторые растения зимой выглядят мертвыми, но весной оживают. Эти трогать было нельзя, Люк сам решит, что с ними делать, когда мы будем их пересаживать.
Расположение оранжереи предполагало, что солнце светит на нее большую часть дня, и жара там стояла невыносимая, пока я не распахнул французские двери в самом конце. Тогда работать стало почти приятно.
Я как раз собирался в маленький туалет под лестницей, когда передо мной внезапно возник Каспиен. Он шел, уткнувшись в книгу, держа в другой руке надкусанное яблоко, и едва не врезался в меня, выходя из соседней комнаты.
Я успел разглядеть обложку. Граф Монте-Кристо. Книга старая, в синем тканевом переплете. Я ее не читал и разозлился на себя за это.
Чтобы избежать столкновения, я отступил в сторону.
Он остановился, оторвал взгляд своих бледных глаз от книги и устремил на меня.
Я был весь в грязи, в поту и пятнах от травы, а он — безупречный, как с картинки, в другой огромной рубашке, шортах, но тех же коричневых тапочках — тоже великоватых.
— А, это ты, — сказал он, откусывая яблоко. Голос у него был скучающий, но взгляд — цепкий и неприятный. Я почувствовал себя насекомым под линзой микроскопа.
— Привет, — выдавил я. Звук вышел настолько нелепым, что я сам себя не узнал. — Я сегодня в оранжерее, — зачем-то добавил, словно хотел доказать, что вообще умею строить предложения.
— Дендрарий, — сказал он.
— Что?
Он ухмыльнулся одним уголком рта и снова откусил яблоко. Появилось такое ощущение, будто он застукал меня за чем-то, чего я должен стыдиться, но я понятия не имел, за чем.
— Это называется дендрарий, цыган, — бросил он и прошел мимо меня к лестнице.
Я обернулся — он уже снова читал, не глядя по сторонам. Черт, как же я ненавидел этого парня. Ненавидел до дрожи. Ненавидел, как у меня голос дрожит, когда я с ним говорю. Как тело ведет себя рядом с ним, будто под током. Как его глаза превращают меня в ничтожество. Все в нем ненавидел.
— Не забудь вымыть руки, — бросил он через плечо.
Я живо представил, как бросаюсь за ним, хватаю за волосы и с яростью впечатываю надменное лицо в стену, пока он не разрыдается. Но вместо этого просто смотрел ему вслед, пока он не скрылся наверху.
А потом обернулся — и едва не наложил в штаны.
В дверях комнаты, из которой только что вышел этот придурок, стоял мужчина.
Тогда я решил, что ему пятьдесят, а может, и больше. Детский подход угадывать возраст взрослых подвел, потому что Гидеону было сорок один, когда я его встретил. Волосы темные, с сединой у висков, лицо резкое — скулы, подбородок, все острое. Темно-синие глаза сверкали, как сапфиры, тонкая алая линия рта изгибалась мне в странной улыбке.
— А ты, должно быть, Джуд, — сказал он, подходя. — Наконец-то мы встретились.
Ни выражение лица его, ни тон, не были недобрыми, но от чего-то в его взгляде мне стало не по себе.
— Я Гидеон, — он протянул левую руку. — Гидеон Деверо.
Это и есть тот самый безумный аристократ Деверо? Я знал, что он лорд, хоть и не заседал в Палате, и что он богат, хотя свой дом запустил. Знал, что он живет в особняке, носившим имя их рода, только со своим племянником. Об этом в городе судачили особенно охотно, хотя я никогда не обращал на это внимания, представляя племянника маленьким ребенком. Поскольку у меня самого в голове был еще детский взгляд на вещи, я не понимал скрытого контекста тех слухов.
Лорд Гидеон Деверо был одет в безупречный костюм-тройку с вышитым парчовым жилетом, как жених на свадьбе. За все время, проведенное у Деверо, я редко видел его в чем-то другом. Сейчас, зная то, что я узнаю позже... думаю, это и правда мог быть костюм, в котором он представлял свою свадьбу.
Я застыл, с приоткрытым ртом. Фото его я никогда не видел. Думал, он седой и сгорбленный дед. Но нет. Гидеон оказался молод и красив, с аккуратно подстриженными черными волосами и синими глазами, в которых плескались искорки озорства.
— Здравствуйте, сэр... Лорд... Деверо, — затормозил я, заикаясь, как идиот. Хорошо хоть Каспиен этого не видел. Я попытался еще раз: — Я Джуд, сэр. Племянник Люка.
Он улыбнулся шире.
— Рад знакомству, Джуд, племянник Люка. — Пожал мне руку. Его ладонь была не теплее льда. — И, вижу, ты уже познакомился с этим моим? — Кивнул в сторону, куда ушел тот кретин.
Я попытался сохранить невозмутимое лицо, когда кивнул. Судя по смеху Гидеона, не особо получилось.
— Он может быть резковат, — сказал Гидеон и наклонился ближе, понизив голос до шепота: — Но ты бы поверил, что под этим всем он на самом деле очень милый мальчик?
— Нет, — вырвалось раньше, чем я успел себя остановить. Щеки вспыхнули. Мочевой пузырь умолял о пощаде.
Гидеон рассмеялся и положил ладонь мне на плечо.
— Ценю твою честность, юный Джуд. Сейчас это редкость. Каспиен ужасно неискренний. — Сказано было так, будто это качество, достойно восхищения. — Расскажи, как там поживают мои сады? Твой дядя обещал вернуть им былое великолепие. Не преувеличил?
Он глянул в сторону сада.
— Люк — лучший садовник на всех Нормандских островах, сэр Лорд Деверо.
— О, можешь звать меня Гидеон, — отмахнулся он. — Лучший, говоришь? Ну что ж, если кто и может вдохнуть в это место жизнь, так это он. И его племянник.
Я выдал ему самую воодушевленную улыбку.
— Мы постараемся, сэр... Гидеон.
Оставив его смотреть на свои непомерные акры садов, я быстро прошмыгнул мимо и наконец освободил переполненный мочевой пузырь в розовый унитаз.
Мы ехали домой, и я спросил Люка:
— А тебе не кажется странным, что они живут там вдвоем?
Люк был самым добрым человеком из всех, кого я знал. Я мог по пальцам сосчитать случаи, когда он отзывался о ком-то плохо. И то, это был мужик, который не заплатил ему за месяц работы в коттедже у Браун-Бэй. В итоге Люк подал в суд и выиграл, но дело тянулось почти год. Даже тогда он не называл того мудаком с таким пылом, с каким Каспиен Деверо обозвал меня цыганом.
— Ну, вот если бы с Бет что-то случилось — не дай бог, конечно, — он постучал себя по голове, — тебе было бы странно жить со мной?
— Нет.
— Вот именно. Людям вообще нравится судачить. Большинство ужасных вещей, которые они говорят, рождаются в их извращенных головах.
Я обдумал это.
— Это из-за его мамы? Что-то с ней случилось? — Я не смог заставить себя произнести его имя.
— Да. Я не знаю всей истории, если честно. Опять же, люди, вероятно, выдумали кучу глупостей. Но после того как она умерла, он остался с дядей. Она была сестрой Гидеона. Так что, по мне, все логично.
Он бросил на меня теплый взгляд.
— А отец?
— Никто не знает, — ответил Люк. — Ну, кто-то, конечно, знает. Но не я. Мне чужие тайны неинтересны. Мы просто пришли восстановить сад.
Я кивнул, все еще думая о Гидеоне Деверо и том, с какой почти отчаянной надеждой он спросил, сможем ли мы вернуть его сад к жизни. Мне действительно хотелось, чтобы у нас получилось. Я старался не думать о том, насколько мы с Каспиеном похожи — оба потеряли родителей, оба жили с дядями... и если бы он не был таким высокомерным, заносчивым козлом, возможно, у нас даже нашлось бы что-то общее.
Может, мы бы даже подружились.
— Я сегодня его встретил, — сказал я Люку, уставившись в окно. — Лорда Деверо.
— Да? Он вроде нормальный, правда?
— Ага... довольно милый.
Тем вечером за ужином Бет сказала Люку, что беременна. Они оба расплакались, а я просто сидел, улыбался и ел свои спагетти.