Олеандр

Это случилось во вторник — в яркий, палящий, невыносимо удушливый августовский вторник Каспиен Деверо впервые разбил мне сердце.

В новостях сказали, что это самый жаркий день за всю историю наблюдений, хотя с тех пор бывало и хуже. На метеокарте в экране телевизора вспыхивали алые предупреждения, а дикторский голос за кадром вещал о плавящихся железнодорожных рельсах и самовозгорающихся предметах. Мои родители были мертвы уже семь лет, и я едва мог припомнить их лица.

Трудно было поверить, что вообще существовало какое-то «до». До особняка Деверо и двух призраков, бродивших по его коридорам. До того лета, когда все вокруг полыхало, и я впервые понял, каково это — сгорать дотла.

Но «до» было.

Я жил раньше. До него.

Когда-то мои грезы были о вещах, не связанных с ним. Не о его коже или руках, не о его губах, вечно изогнутых в язвительной и злой усмешке, с которых позднее срывался шепот желания. Хотя теперь я и не вспомню, о чем тогда мечтал.

Скорее всего, о родителях. О жизни за пределами острова, который стал мне домом после их гибели. Возможно, Оксфорд. Потом Лондон. А в особенно дерзновенном настроении — Италия, Нью-Йорк.

Когда я встретил его, мне было пятнадцать. Учебный год закончился, и летние каникулы растянулись передо мной, как кошка на солнце.

Это был вторник. Обычно по вторникам не случается ничего судьбоносного — по крайней мере, я так думал. В будни Бет уезжала на работу раньше, чем я вставал; ей приходилось ехать через весь остров, чтобы продавать какие-то окна или что-то вроде того. А поскольку Люк работал сам на себя, а я, по их мнению, не мог оставаться дома один, уткнувшись в книжку, меня отправили с ним.

Он попытался представить это как приключение, совершенно не заботясь, что мои настоящие приключения жили на страницах книги, которую я читал до трех ночи. Они никак не распространялись на обветшалые особняки и однолетние дельфиниумы.

Люк, что называется, «родился с зелеными пальцами»*. Он сам так говорил. Серьезно, когда мне было пять, он сказал, что родился с зелеными пальцами, и я воспринял это буквально. Потом долго поглядывал на его пальцы, недоумевая, почему они обычные. Люк знал о растениях больше, чем я о книгах Терри Пратчетта. Больше, чем эксперты по садоводству на телевидении. Он разговаривал с растениями. Укутывал их на зиму одеялами. Иногда оставлял в теплице включенное радио для рассады. Четвертую радиостанцию, потому что, по его словам, росткам больше нравятся голоса, чем музыка.

*Фраза «born with green fingers» (или более часто — «to have green fingers», в американском варианте — «a green thumb») — это идиома, означающая: иметь природный талант к садоводству, умение выращивать растения, ухаживать за ними.

Тем утром, услышав его бодрый окрик с лестницы (Люк никогда не повышал голос в гневе), я спустился вниз, с трудом разлепляя сонные глаза и расправляя затекшие конечности. Зевая, сел за кухонный стол, а он поставил передо мной кружку и два яйца всмятку с солью и перцем. Через минуту рядом лег пласт поджаренного до хруста тоста с маслом.

— Ешь. Сегодня тебе понадобится энергия, — прожамкал Люк с набитым ртом.

Я зыркнул на него.

— Это эксплуатация детского труда, между прочим.

— Да ну. Я ж тебе не плачу. — Ему это показалось невероятно забавным, он расплылся в улыбке. — Ну, не деньгами, по крайней мере.

Они пообещали купить мне ноутбук к следующему учебному году, если я не нарушу наше «соглашение». От этой мысли у меня скручивало живот. Я смогу писать. Писать! По-настоящему! Мой нынешний ноутбук был стар как мир и не тянул даже две открытые страницы веб-браузера.

— Три дня в неделю? — уточнил я.

Он кивнул:

— С восьми до трех.

— Никаких суббот и воскресений?

— Никаких. Только если сам захочешь. В воскресенье — двойная ставка.

— Двойная ставка от нуля — это все равно ноль, — заметил я.

Люк приподнял брови:

— Значит, с математикой у тебя не так все плохо, как говорит миссис Эдмундс? Интересно.

Я пробурчал что-то, откусывая хрустящий уголок тоста. Хлеб был еще теплым, масло стекало по подбородку, а от запаха яйца с перцем у меня заурчало в животе. Вот что бывает, когда ложишься спать голодным.

— До скольки сидел? — Карие глаза смягчились.

Я пожал плечами.

— Ладно, сегодня постараюсь быть с тобой помягче. Дел все равно много. Первый день всегда самый важный.

Я зачерпнул ложкой яйцо, отправил его в рот и сдержал довольный стон. Пусть так. Ему виднее.

❀

Приняв душ и надев свои самые старые шорты и футболку с логотипом «Green's Gardening Group», которая была мне на размер больше, чем нужно, я закинул рюкзак на пассажирское сиденье фургона Люка и залез в кабину. Кузов был набит лопатами, вилами и прочим садовым инвентарем, от одного взгляда на который у меня начинала болеть спина. Люк насвистывал, счастливый — даже возбужденный — перспективой вдохнуть жизнь в давно мертвые сады Дома Деверо.

Я раскрыл книгу и погрузился в чтение, пока он подпевал радио. На машине путь от Гори до Сент-Оэна на северо-западе занимал минут сорок.

Люк не умолкал об этом контракте весь последний месяц. Он выиграл тендер у какой-то крупной компании из Сент-Обена на восстановление садов одного из старейших особняков на Нормандских островах — Дома Деверо. Построен тот был семьей Деверо, и жил там ныне лорд Деверо — по слухам, сумасбродный старый аристократ, безумный, как мешок с мокрыми кошками. Я знал о нем немного, да и особо не интересовался, но на острове он, похоже, был персоной загадочной и вызывающей нездоровое любопытство.

В общем в тот день Люк был счастлив. Взволнованный, как ребенок, которому пообещали весь уикенд в парке аттракционов, он думал лишь о том, как этот заказ может изменить нашу с ним и Бет жизнь.

Тогда они часто ссорились из-за денег. Вернее, Бет ссорилась. Я считал, что причина во мне. Ребенок, которого никто из них не просил, но которого они вынуждены были воспитывать. Мои — точнее, наши с Бет — родители погибли, когда возвращались домой со свадьбы знакомых. В них на полном ходу врезалась фура, и мы с Бет за одно мгновение стали сиротами. Бет и Люк присматривали за мной в ту ночь. Мама с папой собирались взять меня с собой, но в последний момент Бет предложила оставить меня дома, а им «хорошо провести вечер и отдохнуть». Хорошо провели вечер, ничего не скажешь. Наверное, он был полон ужасной попсы, неловких тостов и посредственного ужина.

Я часто думаю об этом. О том, как хотел бы провести свой последний вечер.

Конечно, с ним. Я и Каспиен, где-нибудь в теплом месте. Вплетенные друг в друга, сытые вкусной едой и вином, но жадные до прикосновений, приносящих куда более пьянящее наслаждение.

Однако мои родители «отдыхали» на свадьбе какого-то дальнего родственника. Переутомленный воитель грузовика отвлекся на десять секунд — и все изменилось. Мама с папой стали статьей в «Новости Хонитона и Девона», а мы с Бет — сиротами.

Десять секунд.

Бет за мгновение стала сиротой и родителем. Люк не заменил мне отца, но и называть его братом казалось странным. Так что «дядя» казалось чем-то нейтральным и устраивало нас обоих. Я был немного трудным ребенком — капризным, замкнутым и склонным к жалости к себе. И теперь я думаю: может, Гидеон и Каспиен почувствовали это во мне? Как акулы чуют кровь. Мое сердце, слишком мягкое и уязвимое, впитывало их яд, как губка.

Со временем эта пористая плоть закалилась, затянулась шрамами и ожесточилась, но если пробиться сквозь каменную оболочку, внутри она осталась прежней. Мягкой и уязвимой.

В тот день мы подъехали к воротам Дома Деверо около восьми утра. Там нас уже ждал другой фургон «Green's». Люк слез с водительского кресла и подошел к створкам, таким ржавым, будто их не открывали годами. Позже я узнал, что так и было. Все пользовались служебным входом с западной стороны.

Он перекинулся парой фраз с Гарри и Гедом, подергал прутья ворот, пытался заглянуть внутрь. Сам особняк не было видно — он прятался за извилистой аллеей, густо заросшей деревьями и кустами. В конце концов Люк позвонил кому-то, и ему, вероятно, предложили заехать с западной стороны или силой открыть ворота. Он выбрал второе. С усилием они с Гарри раздвинули массивные створки, прыгнули обратно в машины и проехали, а Гед захлопнул их за нами.

Опустив стекло, я высунул голову наружу, а потом и руку, срывая листья с ветвей, царапавших борт. Особняк мелькнул в просвете между кронами, но когда показался полностью, я резко сел прямо и уставился на него, разинув рот.

Чудовищно гигантское сооружение из коричневато-красного кирпича с сотней окон, каменной верандой, стеклянной оранжереей, башенкой и десятком дымоходов.

Оно возвышалось на зеленой площадке, словно на пьедестале, а за его стенами простирались акры дикого, заросшего сада. Под жарким солнцем особняк казался нереальным, словно зыбкий мираж в пустыне. В его архитектуре было нечто подлинно английское, и в то же время тревожащее. В темные месяцы он выглядел зловеще, будто какая-то обезумевшая женщина бродила по верхним этажам до раннего утра, воя во все горло.

Вот только женщин в Доме Деверо не было уже больше пятнадцати лет. Почему — мне предстояло узнать лишь следующим летом. Жуткая по своей трагичности история.

Люк свернул к парадному входу, сбавляя скорость, чтобы взглянуть на широкий арочный проем. Высокие двойные двери были закрыты, поэтому он направился по вымощенной камнем дороге вокруг дома к служебному входу в небольшом внутреннем дворе. Под колесами громко хрустел гравий. Мы проехали мимо явно не используемой оранжереи с мутными стеклами, сквозь трещины в которых пробивались сорняки, словно растения пытались вырваться из заточения.

Наконец мы остановились у северной стороны поместья. Внутренний двор в в форме подковы с одной стороны формировали ряды низких построек, с другой — сам дом. У двери в дальнем углу двора стояла одинокая фигура.

— Подожди здесь, — сказал Люк, нервно улыбнувшись, и выбрался из фургона.

Я кивнул, радуясь, что меня не собираются тащить внутрь — это место, мягко говоря, не казалось гостеприимным. Пока Люк о чем-то переговаривался с Гарри и Гедом у заднего борта фургона, я взглянул в боковое зеркало. У двери стоял парень. Лицо его с такого расстояния было почти не разглядеть, но я сразу понял, что он не старше меня, может, даже на несколько лет младше. Светлые волосы до плеч, как у девчонки, короткие бежевые шорты и рубашка навыпуск — слишком большая, с рукавами до локтей. Он стоял совершенно неподвижно, как будто охранял вход.

Фургон остановился достаточно близко к дому, чтобы я расслышал, что он сказал, когда Люк подошел.

— Вы садовник, — произнес мальчик вежливым, ровным голосом.

Люк протянул руку:

— Люк Грин.

Мальчик не пожал ее. Люк неловко опустил ладонь, махнул в сторону Гарри и Геда:

— Это Гед Дэвис и Гарри Фут. Эм... Твой отец дома?

— Дядя Гидеон внутри. Идемте, — бросил мальчик и, резко повернувшись, скрылся в доме. Люк переглянулся с остальными, пожал плечами и пошел за ним.

В кабине было душно, даже с опущенными окнами, поэтому я открыл дверцу и сел боком, вытянув ноги наружу. Тени во дворе почти не было, но я заметил узкую полоску у стены рядом с низкими постройками, схватил своего Пратчетта и направился к ней. Кто знает, сколько они там будут обсуждать свои однолетние и многолетние растения и их обрезку — я не собирался умирать от жары в железной консервной банке Люка. Даже собак незаконно оставлять в запертых машинах, значит, и пятнадцатилетних подростков, по идее, тоже.

Я устроился у стены, подтянул к себе колени и открыл пятую главу. К шестой я уже совсем погрузился в книжку, как вдруг услышал мягкий хруст гравия. Подумав, что это Люк, поднял глаза.

По двору в мою сторону шел тот самый мальчик. Но уже не в домашних тапках, а в коричневых кожаных ботинках до щиколотки и белых носках, натянутых до колен. Я сидел между двумя кирпичными колоннами, и те меня частично скрывали, так что парень сперва не заметил моего присутствия, что дало мне возможность немного понаблюдать за ним.

Походка его была странной. Обычно подростки сутулились, волочили ноги и шаркали подошвами. Он же двигался так, будто каждый шаг его был заранее выверен. Будто каждое движение его конечностей переносило тело вперед к очень точному месту назначения. Под мышкой он что-то нес, но что — я не видел. Он почти подошел, когда, краем глаза, наконец заметил меня.

Не вздрогнул. Ни единым жестом не выдал удивления от того, что в его дворе, в тени, свернувшись креветкой, сидит незнакомый мальчишка с книгой.

Он остановился и повернулся ко мне лицом.

Вместо него шок испытал я.

Что-то будто ударило в грудь, когда наши взгляды встретились. Со своего места я не мог разглядеть цвет его глаз — солнце било из-за его плеча и слепило. Внезапно это стало для меня важнее всего на свете. Знать, какого цвета у него глаза.

Я резко вскочил, чтобы не смотреть на него снизу вверх, и меня окатило странной волной довольства, что я выше. Немного, но выше. Как минимум на полголовы.

Его глаза были светло-голубыми, как лед.

— Ты кто? — спросил он тоном, более резким, чем при разговоре с Люком. Каким-то образом это прозвучало мягко и в то же время остро, как осколок стекла. — Если ты из тех цыган, что приходят выпрашивать работу, то у нас ее нет.

Он с явным отвращением смерил меня взглядом.

Мои уши вспыхнули от смущения.

— Я... Джуд, — выдавил я.

— Мне все равно. Уходи. Здесь для тебя нет работы.

У меня чуть глаза из орбит не вылезли. Мне захотелось ударить его. Расквасить этот дурацкий, странный нос. Щеки горели, сердце колотилось от злости.

— Люк — мой дядя, — выдохнул я, злой до дрожи. — Я жду его.

Он прищурил свои светлые глаза:

— Кто?

Я на него уставился. Он что, идиот? Сам же только что с Люком разговаривал. Я оглянулся в сторону дома.

— А, — осознал он. — Садовник.

Я молча кивнул.

— Понятно. Ну, ладно. — Он снова осмотрел меня с ног до головы. — Все равно похож на цыганенка-попрошайку.

Он отвернулся и пошел к длинному сараю. Через пару минут я понял, что это конюшня. Парень вышел оттуда, ведя под уздцы огромного коня карамельного окраса. Яркое августовское солнце отблескивало на его гриве.

Так я впервые встретил Каспиена Деверо.

И возненавидел его с такой яростью, на которую, как мне казалось, я был не способен.

Тогда я еще не знал, что совсем скоро полюблю его с такой же невыносимой силой.