Глава 167. Прозвище
Свечи продолжали тихо гореть, отбрасывая мягкие, дрожащие отблески на стены. Запах клубники, черники и персика уже смешался в один сплошной сладкий туман, и Даня чувствовал, как он будто давит на виски. В руках он всё ещё сжимал маленькую пластиковую пони, но пальцы уже начали ныть от того, насколько сильно он их напряг.
"Не показывай. Не смей показывать. Ты же придурок, ты же урод, живо успокойся, иначе он тебя ударит. Ты бездарность. Ты ничтожество."
Слова внутреннего голоса резали его изнутри, как тонкое лезвие, и каждое "ты" звучало как приговор. Сердце билось слишком быстро, дыхание стало коротким, а в груди разрастался липкий, холодный ком.
Лёша вдруг посмотрел на него чуть внимательнее. Его взгляд стал мягким, но в нём была какая-то тихая настороженность, как будто он услышал не слова, а тишину между ними.
— Это прозвище... — начал он медленно, словно проверяя каждое слово. — Оно... от отца?
Даня замер. Всё тело сжалось, будто его окатили ледяной водой.
"Как он понял? Делай вид, что всё нормально. Не подавай виду. Не смей. Иначе он тебя ударит, как вчера. Делай вид, быстро!"
Но ноги уже дрожали, руки предательски мелко тряслись.
Лёша, видя его молчание, тихо добавил:
— От отца...
Даня повернулся к нему, будто механическая кукла, скрипящая на старых шарнирах. Его глаза метались, а голос, сорванный тревогой, вышел хриплым и каким-то картавым:
— Н-нет... что ты... всё нормально...
Он попытался улыбнуться, но получилось нечто болезненное, как кривое отражение настоящей улыбки.
"Дебил. Сука. Успокойся, иначе он тебя ударит." — голос в голове был всё громче, почти перекрывая реальность.
Но что-то внутри сорвалось. Вместо того, чтобы замолчать, как всегда, Даня почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый ком, и из глаз сами по себе потекли слёзы. Он быстро моргнул, но они только полились сильнее.
"Ты жалкий. Ты слабый. Прекрати реветь! Прекрати, слышишь?!" — кричал внутренний голос.
А он всхлипывал ещё громче, уже не в силах себя контролировать. Слёзы жгли кожу на щеках, руки были холодными и безжизненными. Тело будто лишилось сил — оставалась только слабость и всё нарастающая тревога, которая не отпускала ни на секунду.
Он дрожал весь, мелкой дрожью, как в лихорадке, и даже рядом с Лёшей эта дрожь не уходила. Наоборот — его близость пугала ещё сильнее, потому что голос внутри нашёптывал:
"Сейчас он разозлится. Сейчас он вспомнит, как ты его достал. Сейчас он ударит."
Но вместо удара Лёша просто наклонился ближе, обнял его так крепко, что между ними не осталось воздуха, и поцеловал в губы. Поцелуй был тёплым, медленным, как будто он хотел своим дыханием согреть Дане не только губы, но и всё то, что дрожало внутри него.
— Солнце моё... мой хороший... мой родной... — шептал он между лёгкими касаниями губ. — Ты моё счастье, моё чудо, моё всё.
Каждое слово звучало так нежно, что Даня на секунду перестал слышать внутренний крик. Только тепло рук, мягкий вкус чая на губах Лёши и тихий ритм его дыхания. И всё же тревога не отпускала до конца — она всё ещё сидела глубоко внутри, как шип.
Но в эти секунды, прижавшись к Лёше, он впервые за день позволил себе просто дышать.