Глава 29. Склейка разбитого
Комната погрузилась в приглушённый свет вечерней лампы, едва освещающей беспорядок — клочки порванных открыток и рваное фото, разбросанные на столе и полу. Даня сидел на коленях посреди этой разорванной истории, тело его всё ещё дрожало, руки тряслись, а на коже оставались свежие царапины — следы внутренней борьбы и боли, которую он пытался выплеснуть наружу.
Вдохи были частыми и неровными. Он медленно наклонился над столом, собирая кусочки в неустойчивую кучку. Его пальцы, дрожащие и неуверенные, касались бумаги, словно боялись причинить ей ещё больший вред. Каждый клочок — это не просто бумага, а часть его души, воспоминание, осколок того, что он так безумно пытался забыть и одновременно удержать.
С болью и осторожностью Даня взял полоску скотча. Он долго смотрел на порванные края, которые надо было соединить, чтобы вернуть хоть какую-то целостность тому, что он так сильно разрушил. Сердце его стучало громко и болезненно, словно напоминало: «Ты ранен, но не сломлен».
Склейка шла медленно, каждая маленькая полоска скотча казалась символом его попытки собрать разбитое внутри себя. Казалось, что вместе с кусочками бумаги он пытается собрать и разбитую часть себя — ту, что боялась, страдала, и была ранима.
Руки всё ещё дрожали, кожа горела от царапин, но Даня не мог остановиться. С каждым соединённым кусочком ему казалось, что он делает шаг к тому, чтобы вернуть контроль над собой, над своими эмоциями и страхами.
Он повторял про себя слова, которые пытался заглушить всю эту боль: «Это часть меня, и я должен принять её. Не скрывать. Не бояться».
В этот момент время будто остановилось. В комнате не было ничего, кроме тишины, треска скотча и частого дыхания Дани. Его глаза были наполнены слезами, но в них уже появился отблеск решимости и надежды.
Он приклеил последний клочок фотографии — того самого снимка, где они с Лёшей улыбались. Этот образ стал для него напоминанием, что даже самые разбитые вещи можно попытаться починить, если есть желание и сила.
Когда Даня откинулся на спинку стула, тело его всё ещё дрожало, но в душе зарождалось новое чувство — ощущение, что можно начать заново, не забывая, но принимая себя со всеми шрамами и страхами.
Склеивая разбитое, он склеивал и себя.