Сквозь Тишину

Стиснув зубы, Лиам нажал на кнопку.
Затем он бросил телефон на диван, чувствуя смесь облегчения, вины и странного предвкушения. Теперь все зависело от реакции. А она, он был уверен, будет только положительной.
И действительно, вскоре начали поступать уведомления. Лайки, репосты, восторженные комментарии. "Шедевр!" "Это просто гениально!" "Кто этот автор? Я хочу знать его имя!" "Эти глаза... они смотрят прямо в душу." Лиам смотрел на экран, и в его груди разрасталось тепло. Он был прав. Люди это видят. Люди это чувствуют. Теперь Ралли должна это увидеть.
В этот момент он даже не мог представить, какая буря разразится, когда она увидит его «помощь».
Он был абсолютно убежден, что это поможет Ралли.

Ралли сидела в своей студии, пытаясь закончить новый эскиз, когда ее телефон завибрировал. Это было сообщение от знакомой художницы: "Ралли, это твой стиль, да? Посмотри! Это потрясающе!" Прикрепленная ссылка вела на ту самую платформу.
Ралли открыла ссылку. И увидела. Свой рисунок. Свою боль, выставленную на всеобщее обозрение. Без ее ведома. Без ее согласия.
Сначала был шок. Холодный, парализующий. Потом – паника. И следом – ярость. Ярость, смешанная с глубочайшим, пронзительным чувством предательства и ужаса. Ее самый большой страх – быть выставленной напоказ без своего согласия, оказаться уязвимой перед миром, – сбылся. И сделал это человек, которому она только что начала доверять. Человек, которому она открыла свою самую глубокую рану.
Не думая ни о чем, Ралли схватила свой альбом, в котором лежал еще один, почти законченный эскиз, и, едва успев накинуть пальто, бросилась к квартире Лиама. Ее лицо было бледным, глаза горели от ярости, а в уголках стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать.
Она ворвалась в его квартиру, не стучась, и почти сразу начала кричать.
— КАК ТЫ МОГ?! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! — Ее голос дрожал, в нем был чистый, неконтролируемый гнев, смешанный с паникой.
Лиам, который до этого сидел на диване, невинно играя с Фантиком, вскочил. Он был совершенно ошарашен ее появлением и такой реакцией.
— Ралли, подожди! Что случилось? — Он попытался подойти ближе.
— Что случилось?! Ты спрашиваешь, что случилось?! — Она отшатнулась от него, как от огня. Ее рука с альбомом поднялась и указала на него дрожащим пальцем. — Ты выставил мою работу! Мои рисунки! Ты выставил мою душу на всеобщее обозрение!
Лиам понял. Он побледнел.
— Ралли, послушай! Я хотел помочь! Твои работы прекрасны! Посмотри, что пишут люди! Все в восторге! Я думал, это поможет тебе!
Но ее это не успокоило. Наоборот, его слова только усилили ее ярость и боль.
— Они не для этого! — выкрикнула она, и ее голос перешел на сдавленный, отчаянный вой. — Ты... ты предал меня! Ты показал мою душу тем, кому она не нужна! Ты не понял ничего! Ничего!
В этот момент, охваченная паникой, чувством предательства и ужасом, она схватила эскиз, который держала в руках – тот самый, почти законченный рисунок, который она так осторожно начинала доверять миру. С диким, разрывающим криком Ралли разорвала его пополам, а затем, обеими руками, на еще более мелкие, рваные куски, словно разрывая свою собственную душу на части.
Куски бумаги упали на пол, кружась в воздухе, как обрывки ее доверия. Лиам стоял, совершенно ошеломленный и опустошенный ее реакцией, глядя на разорванные клочки, которые теперь лежали вокруг его ног. Фантик, испугавшись криков, спрятался за диваном. Ралли, задыхаясь от рыданий и ярости, просто выбежала из квартиры, оставив Лиама одного среди обрывков их хрупкой связи.
Лиам стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Тишина, наступившая после ухода Ралли, была оглушительной, куда страшнее любого крика. Она резала по живому, высвечивая чудовищность его поступка. Он опустил взгляд на разорванные клочки рисунка. Это был один из ее новых эскизов, тот, что она только-только начала открывать миру, показывая ему. Он не просто разрушил рисунок – он разорвал на части ее только-только зарождающееся доверие. Ее слова: "Ты предал меня!" – эхом отдавались в голове. Он хотел помочь. А сделал только хуже.
Медленно, словно каждый мускул отказывался подчиняться, Лиам опустился на колени. Его руки задрожали, когда он начал собирать крошечные фрагменты бумаги. Он старался не пропустить ни единого кусочка, даже самого мелкого. Фантик осторожно высунул голову из-за дивана, наблюдая за ним большими, испуганными глазами. Лиам собрал все обрывки и перенес их на кофейный столик. Затем он достал скотч. Дрожащими пальцами он начал кропотливо, методично склеивать их вместе. Это была медленная, мучительная работа. Каждый раз, когда один кусочек соединялся с другим, Лиам чувствовал, как его собственное сердце сжимается от боли и стыда. Рисунок, теперь изрезанный шрамами скотча, выглядел сломанным, но целым, словно символ их разорванной, но не уничтоженной до конца связи.
Остаток дня прошел для Лиама в полузабытьи. Он пытался позвонить Ралли, но ее телефон был выключен. Он отправлял ей сообщения, полные извинений, но ответа не было. Чувство вины грызло его изнутри. Он попытался отвлечься, взял в руки гитару, но струны под пальцами казались чужими, а каждая нота – фальшивой. Музыка не шла. Весь мир вокруг него словно потускнел. Он был опустошен и потерян. Фантик, словно чувствуя его состояние, тихонько сидел рядом, не пытаясь играть или привлекать внимание.
С наступлением ночи его беспокойство достигло пика. Чем темнее становилось в комнате, тем сильнее давило чувство вины. Его попытка помочь обернулась катастрофой, и это было сродни ощущению, когда он пытался играть после смерти отца. Страх снова потерпеть неудачу, разочаровать, не оправдать надежд, захлестнул его с новой силой. Он погасил свет, пытаясь уснуть, но сон не шел. Мысли метались в голове, не давая покоя.
Когда, наконец, он погрузился в тревожную дремоту, начался он. Кошмар. Это был его старый, знакомый демон, который приходил к нему с тех пор, как умер отец.
Огромный прожектор бьет прямо в глаза, слепящий, обжигающий. Он стоит на исполинской сцене, такой широкой, что ее края теряются в темноте. Перед ним – бездонная яма, заполненная тысячами, десятками тысяч глаз. Они смотрят на него, эти глаза, холодные, ожидающие, как хищники, готовые наброситься.

Он поднимает гитару. Она привычно ложится в руки, но кажется чужой, непривычно тяжелой. Пальцы пытаются найти струны, нащупать аккорды, но они отказываются слушаться. Они дрожат, скованы невидимыми путами. Он делает глубокий вдох, пытаясь начать, но первый же аккорд выходит нестройным, скрипучим. Звук режет слух.
Следующая нота фальшивит, отвратительно дребезжит, искаженная до неузнаваемости. Он пытается исправить, но каждый новый звук становится хуже предыдущего. Мелодия, которая должна была быть знакомой, любимой, превращается в какофонию. Это не музыка. Это пародия.
Толпа внизу начинает шептаться. Шепот нарастает, превращаясь в гул, а затем, откуда-то из глубины зала, поднимается первый смешок. За ним второй, третий. Смех. Он слышит его. Сначала редкие, затем все более частые, а потом – лавина. Тысячи голосов сливаются в ехидный, пренебрежительный хохот. Он чувствует, как жар приливает к лицу, как по спине стекает холодный пот.

В первом ряду, прямо напротив него, он видит лицо своего отца. Лицо, которое всегда смотрело с любовью и гордостью, теперь искажено. Глаза отца, обычно такие теплые, полны глубокой, невыносимой печали. Это не просто разочарование, это разбитая надежда.
И тут он слышит голос отца, проникающий сквозь смех толпы, словно ледяной клинок, вонзающийся прямо в сердце:
— Это не то, Лиам. Ты не оправдал моих ожиданий. Ты не можешь... — Голос, который всегда был маяком, теперь звучит как приговор, окончательный и бесповоротный.
Музыка на гитаре, его собственная игра, становится невыносимой. Каждая фальшивая нота, каждый искаженный аккорд – это удар по его душе. Звук его собственной немощи заглушает все вокруг. Он не может остановиться, его пальцы продолжают дергаться, создавая этот кошмарный шум.
Смех толпы нарастает, становясь все громче, все более едким. Он сливается с какофонией его собственной игры, с криками внутренней паники, которые рвутся из его груди. Все вокруг – звук, свет, лица – искажается, превращаясь в один огромный, давящий кошмар. Он хочет закричать. Горло сжато спазмом, легкие горят от недостатка воздуха. Он пытается открыть рот, выпустить хоть звук, но мышцы лица словно парализованы. Он хочет бросить эту проклятую гитару, разбить ее о сцену, чтобы заглушить этот кошмарный звук, но его пальцы, крепко вцепившиеся в гриф, отказываются разжаться. Они словно приросли к дереву, часть его самого, которая теперь является источником его позора.
Бежать. Единственная мысль, которая пульсирует в его сознании. Спрыгнуть со сцены, исчезнуть в темноте, раствориться, чтобы эти тысячи глаз перестали смотреть, чтобы этот смех стих. Но ноги не двигаются. Они прикованы к полу сцены невидимыми цепями, скованные страхом и стыдом. Он пойман. Пойман в этой ловушке из яркого света, давящего звука и невыносимого позора. Сцена, которую он так любил, которая была для него вторым домом, теперь пожирала его изнутри, будто призраки здания вылезли и держат его ноги, чтобы Лиам наконец понял, что в этом мире ему не место.
В его голове начинают звучать слова, его собственные мысли, острые и безжалостные, как осколки стекла:
— Я не оправдал. Я проиграл. Все, что было важным, все, к чему стремился... я все разрушил.
Голос отца, проникающий сквозь какофонию, не умолкал.
— Ты не то, Лиам. Ты не оправдал. Ты не можешь тут находиться. Я разочарован. — Каждое слово отзывается болью в груди. Он видит эти глаза, полные печали, и чувствует, как пронзительно жжет разочарование, которое он причинил.
— Отец... его глаза... это мое поражение. Я посмешище. Клоун на этой огромной арене. Они смеются надо мной. И их смех... это мой провал, материализовавшийся в воздухе.
Этот смех. Он нарастает, превращаясь в ревущий водоворот, который затягивает его в свою бездну. Он не может дышать. Каждый глоток воздуха кажется слишком тяжелым, слишком густым, пропитанным едким запахом поражения и насмешек. Смех толпы, голос отца, его собственная фальшивая игра – все это сливается в один удушающий поток, который заглушает его собственное дыхание, его собственные мысли, его собственное существование. Он чувствует, как его легкие сжимаются, как сердце
колотится где-то в горле, пытаясь вырваться.
Это не просто сон, из которого можно проснуться. Это реальность, которая давит на него всей своей невыносимой, всеобъемлющей тяжестью. Каждый звук, каждое ощущение, каждая мысль – это не иллюзия, а осязаемый груз, который пригвоздил его к сцене. Он чувствует вес каждой фальшивой ноты, тяжесть каждого смешка, проникающую до самых костей, сжигающую его изнутри. Это не кошмар, это его истинное наказание, разворачивающееся прямо здесь и сейчас, без возможности спастись.
Лиам метался в кровати, задыхаясь, его тело покрылось холодным потом. Он пытался кричать, но звука не было. Страх сдавливал грудь, сердце колотилось, как загнанная птица. Это была паническая атака, одна из тех, что начались после смерти отца и возвращались всякий раз, когда он чувствовал себя беспомощным или когда казалось, что он снова кого-то подвел, кого-то разочаровал. Его дыхание стало прерывистым, судорожным, он задыхался, пытаясь вдохнуть воздух.
В самый разгар этого мучительного приступа, когда Лиам боролся за каждый вдох, дверь его квартиры тихонько открылась.