Пятая глава( вторая часть)
Фантик, теперь чистый, сухой и накормленный, обследует новое пространство, пока Лиам и Ралли сидят на диване. Они пили чай и просто молча наблюдали за котенком. Атмосфера изменилась – она уже не такая напряженная, как в баре, и не такая паническая, как на улице. Это тишина, наполненная зарождающимся доверием и пониманием.
Лиам первым нарушает молчание.
— Еще раз спасибо, что помогла мне с Фантиком, за то что осталась и помогла мне. Я... я не знаю, что бы я без тебя сегодня делал. — Его голос звучал искренним, в нем не было ни грамма его обычной самобичевания или опьянения. Он чувствует себя обнаженным после своего откровения, но это не стыд, а, скорее, облегчение от того, что кто-то наконец услышал.
Ралли, поначалу слегка смутилась такой откровенности. Она не привыкла к благодарности или к тому, что кто-то видит ее не только как холодную маску. Но искренность Лиама пробивает ее броню. Она просто кивнула и следом сказала: — Ему нужна была помощь. Ты правильно поступил.
В этот момент Лиам, чувствуя хрупкое доверие между ними, решился задать вопрос, который витает в воздухе после ее реакции на гитару.
— Ты знаешь... я рассказал тебе о своей музыке, о том, почему не играю. Ты тогда посмотрела на мою гитару... и я видел, как ты поняла. Твои эскизы в баре... они были такими... такими настоящими. Я видел в них боль, которую я знаю. Почему ты их прячешь, Ралли? Что с ними не так? — Он задал это осторожно, не давя, но с искренним любопытством и желанием понять.
Ралли мгновенно напряглась. Это ее самая большая рана. Она хотела попытаться уйти от ответа, сменить тему, или даже слегка огрызнуться, возвращаясь к своей маске.
— Мои картины? Там нечего смотреть. Они... они просто каракули.
— Нет. Это не каракули. Я видел. Там есть что-то... живое. И очень болезненное. Я рассказал тебе свою историю. Может, ты... покажешь мне свою?
Под давлением его искренности, под влиянием теплой атмосферы и мурлыканья Фантика, Ралли не выдержала. Она глубоко вдохнула, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и начала говорить.
— С детства я рисовала. Это было единственным, что я понимала, единственным способом выразить то, что внутри. Я могла часами сидеть с карандашом, и мир вокруг переставал существовать. Это было мое убежище. Мой голос. А потом... — ее голос дрогнул. — Потом я была ребенком, наверное, лет восемь. Я нарисовала что-то, что казалось мне таким важным, таким глубоким. Полную боли и пугающую картину, как я это тогда видела. Я показала её, полная гордости, но... — Ралли сглотнула, словно проглотила колючий ком. — Мне сказали, что это "бессмысленные каракули". Что "детский бред", который "никому не нужен". Это было сказано с таким презрением, с таким смехом, что это... это врезалось в меня. Как бы я не хотела это забыть, эти слова стали частью меня, они не выходят из головы, всегда звучат в разуме так, будто из повторяют мне над ухом. Я помню этот смех, эти слова, которые резали острее любого ножа.
Она сделала паузу, ее взгляд был прикован к пустому пространству перед собой, словно она снова переживала тот момент.
— С тех пор я боюсь. Боюсь показывать. Боюсь, что если я закончу картину, если я вложу в нее всю свою душу, ее снова назовут бессмысленной. Растопчут. Поэтому мои работы и незавершенные, и мрачные. Они... как я сама. Я прячусь за маской холода, чтобы никто не мог подойти достаточно близко и снова причинить мне боль. — Она повернулась к нему, и в ее глазах была та же самая глубина боли, которую он видел в своих собственных. — Именно поэтому мои картины и полны боли – это мое единственное безопасное убежище, то, что я могу показать только бумаге и самой себе, бумага ведь ничего не сказал, не осудит, ведь боль – это всегда боль. А не заканчиваю потому что так же боюсь что кто то увидит все, а когда картина не закончена, можно сослаться на все что угодно, лишь бы не осудили, даже сказать что это просто наброски, все будет совсем по другому.
После ее рассказа в комнате повисла глубокая тишина. Лиам был потрясен. Он увидел в ней себя, свою собственную борьбу, свою боязнь быть "фальшивым".
— Я понимаю. Это... это как моя музыка. Страх фальшивой ноты. Страх, что тебя не поймут, или что ты окажешься недостойным. — Он выглядел задумчивым, но не осуждающим. — Мы... мы оба задыхаемся в этом, Ралли. Ты в своем молчании, я в своем алкоголе. Но это не жизнь.
— Но как? Это... это так страшно. Что-то изменить. — Голос Ралли был полон сомнения.
Лиам смотрит на нее, и в его глазах загорается решимость.
— По одному шагу. Мы не можем оставаться такими. Мы поможем друг другу. Ты будешь рисовать. Я буду... пытаться играть. — Он пошел к гитаре и осторожно прикоснулся к пыльному чехлу, словно пробуя наколенную землю, боясь что она его ошпарит и оставит ожоги. — Мы не одни в этом.
Ралли, хоть и с опаской, но увидела в его словах надежду. Впервые она почувствовала, что у нее есть союзник, кто-то, кто не только понимает, но и готов бороться рядом. Она не сказала "да", но ее взгляд, ее кивок, и то, как она чуть ближе придвинулась к нему на диване, показал ее согласие. Фантик, конечно, мурлыкал на их коленях, словно скрепляя их новую, хрупкую связь.