Сквозь Тишину

В комнате у Лиама

Фантик, теперь чистый и пушистый, сидел на коленях у Лиама, свернувшись клубочком на мягком полотенце, и мурчал, словно маленький моторчик. Ралли сидела рядом, осторожно поглаживая его по голове, пока Лиам мягко вытирал оставшиеся капли воды.
— Ну вот, — прошептал Лиам, любуясь чистым Фантиком. — совсем другой вид. Красавец.
— Еще какой, — согласилась Ралли, и в ее голосе прозвучало непривычное тепло. — Ты неплохо справился, учитывая, что ты новичок. — Она усмехнулась.
Лиам улыбнулся в ответ, чувствуя, как расслабляются его плечи. Быть рядом с ней, такой сосредоточенной и заботливой, было странно, но удивительно комфортно. Они поднялись и вместе пошли в гостиную, чтобы Фантик мог окончательно высохнуть и освоиться в новой обстановке.
Гостиная Лиама была такой же скромной и уютной, как и остальная часть квартиры. Несколько книжных полок, заваленных, по большей части, старыми альбомами и нотами, простой диван и кофейный столик. Но взгляд Ралли, привыкший подмечать детали, мгновенно остановился в углу комнаты. Там, словно забытая реликвия, стояла гитара. Потертый, но явно дорогой инструмент, в чехле, который, кажется, не открывали уже целую вечность. Струны слегка поблекли, покрылись легкой пылью.
Ралли подошла ближе, невольно потянув в руку к чехлу, но остановилось, не касаясь. Она чувствовала, что это не просто предмет мебели. — Ты... умеешь играть? — спросила она тихо, повернувшись к Лиаму. В ее голосе не было любопытства, скорее, деликатное наблюдение.
Лиам замер. Увидев, на что она смотрит, он мгновенно напрягся. Это был вопрос, которого он всячески избегал. Гитара была не просто инструментом, а живой кровоточащей и открытой раной. Он отвел взгляд. — Я...когда то умел.
Ралли почувствовала эту сцену, которую он тут же возвел между ними, и ее собственная маска холода чуть не соскользнула с ее лица. Но она осталась на месте. — Когда то? — мягко подтолкнула она, не давя, но и не отступая.
Лиам медленно подошел к гитаре. Его пальцы скользнули по пыльному чехлу, словно он прикасался к чему-то священному и запретному одновременно. — Давно это было. Кажется, в другой жизни. — Он глубоко вздохнул, и слова начали выходить из него медленно, словно выдавливались по капле.
— Мой отец... он был музыкантом. Нет, не известным. Но он любил музыку. Больше всего на свете. И он считал, что я унаследовал его талант. — Лиам замолчал, вспоминая. — Он был моим самым большим фанатом, единственным. Он верил в каждую ноту, которую я играл. Каждый раз, когда я брал гитару, его глаза светились гордостью. Он говорил, что я должен играть. Что это мой путь. Что музыка – это единственное, что по-настоящему важно.
Его голос стал глуше, в нем появилась та скрытая боль, которую Ралли так хорошо узнала в его глазах в баре. — Он купил мне эту гитару, когда мне было шестнадцать. Сказал, что это инструмент для настоящего артиста. Мы мечтали о том, как я буду играть на больших сценах, как мои песни будут звучать везде. Он был моей опорой. Моей верой. — Лиам провел рукой по чехлу гитары, словно ощупывая старую рану. — А потом... его не стало. — Его голос надломился. — В один день. Внезапно. И... все. Вся музыка во мне умерла вместе с ним.
Он повернулся к Ралли, и в его глазах была та самая отчаянная пустота, которую он пытался заглушить алкоголем. — Мне казалось, что любая нота, которую я сыграю, будет фальшивой. Недостойной. Предательством его памяти. Будто я опорочу то, во что он так верил. Я пытался. Правда. Но пальцы не слушались, мелодии не складывались. Казалось, он смотрит на меня и видит, какой я бездарный. Какой я слабый. — Лиам опустил голову. — Я просто... не могу. Не могу играть. Потому что каждая попытка творить – это как будто я говорю: 'Смотри, папа, я не справился. Я не оправдал твоих надежд'. — Он поднял голову, и его взгляд был полон муки. — Поэтому я просто перестал. Положил ее в чехол и... забыл. Пытался забыть. И себя заодно. — Он кивнул на гитару. — С тех пор она просто стоит здесь.
Ралли слушала молча, ее собственное сердце сжималось от сочувствия. Она видела в его словах себя, свою собственную боль от высмеивания, свой собственный страх быть непонятой. Только его боль была в нотах, а ее – в линиях. Она понимала его не только разумом, но и душой. Котенок Фантик, словно чувствуя напряжение, перестал мурчать и осторожно заглянул в их лица.
— Я... я понимаю, — ее голос был тихим, почти шепотом, и она не глядя на него, подошла к гитаре. Ее пальцы легли на пыльный чехол так же, как мгновение назад ее глаза легли на его боль. — Это... это как быть невидимым, когда ты кричишь. Или как показывать самую хрупкую часть себя, зная, что ее могут растоптать. — Она нежно провела рукой по чехлу, словно поглаживая самого Лиама. — И потом... прятаться. За маской. За чем угодно, лишь бы никто больше не смог увидеть и не смог снова причинить боль.
Лиам замер. Он не ожидал такой реакции. Он ожидал сочувствия, может быть, даже совета, но не понимания такой глубины, которая могла исходить только от человека, пережившего нечто подобное. Глядя на нее, он увидел в ее глазах что-то, что отразило его собственную боль, его собственный страх быть не понятым, а высмеянным. Впервые он ощутил, что она не просто слушает, а слышит его. Слышит его внутренний крик, который он так долго прятал.
— Ты...— начал он, но слова застряли в горле. Он не знал, что сказать. Слишком много всего. Слишком много хрупкого.
Ралли повернулась к нему. Ее обычно строгие черты лица смягчились, и в глазах появилось что-то похожее на тусклый свет, который она прятала от мира. — Это тяжело. Нести такое одному. — Она снова взглянула на гитару, а затем на Фантика, который тихонько мяукнул, словно напоминая о своем присутствии.
— Но... он справился. Выбрался. Даже когда все было против него. — Лиам перевел взгляд на котенка, которое теперь удобно устроилось на его коленях.
— Да. Он да. — Он осторожно погладил Фантика по шелковистой шерсти. — Ты прав. Он выжил.
В комнате повисла тишина, но она была уже не такой гнетущей, как раньше. Это была тишина понимания, тишина, в которой двое одиноких людей осознали, что они, возможно, не такие уж и одинокие. Фантик, мурлыча, словно склеивал обрывки их разговора, их боли, их новой, хрупкой связи.
— Ну что ж, — наконец нарушила молчание Ралли, и ее голос снова обрел более привычные нотки, хотя и с оттенком мягкости. — Теперь Фантику нужно освоиться. И тебе, кажется, тоже. — Она подошла к дивану. — Думаю, ему понравится здесь. — Она указала на мягкое одеяльце, которое они купили, и на пушистый мячик, который откатился к дивану.
Лиам кивнул, все еще переваривая то, что произошло. Слова Ралли отозвались в нем глубоко.
— Да. Спасибо, Ралли. За... за все.
Ралли лишь слегка пожала плечами, но в этом жесте не было ее привычной отстраненности, скорее – признание. — Не за что. Ему нужна помощь. И... ему повезло, что ты оказался рядом. — Она поймала его взгляд, и на мгновение в их глазах отразилось то самое - странное родство душ, о котором они оба еще не решались говорить.
Впервые за долгое время между ними не было стен, только общая, невысказанная боль, которая теперь казалась чуть менее одинокой, и маленький, чистый Фантик, мурлычущий на коленях у Лиама, словно символ нового, робкого начала.