Металлический колокольчик

На следующее утро солнце озарило город. Какая это редкость для него: не слоняться за облаками, не светить вполсилы, а взойти над Тораксом полноценной звездой. Лучи падали на Венди и были такими же застывшими, как и её взгляд. Ни у лучей, ни у лежащего человека не было мысли о том, чтобы сдвинуться с места.

Вокруг кружило немного людей и те издавали глухие слабые звуки, как под водой — о чём-то, видать, говорили. Заслоняли собой лучики, не знали, что делать, но прикоснуться к телу не решались. Среди них был и человек, который ездил по близлежащим клокам и убирал мусор.

Мужчина перевернул Венди, а она всё смотрела сквозь него. Дузовику, конечно, лучше было с бородой. Они давно не общались, да и она всё забывала сказать при встрече. Просто ухаживать нужно, расчёсывать почаще. Если когда-то получится, нужно будет ему специальный лосьон подарить.

Удивительно, но, несмотря на разбитое тело, на спине лежалось легче. Венди протянула руку, чтобы тот помог встать, и в ответ услышала:

— Что случилось, Венди? Кто это сделал?

«Что же ты суетишься, наивный? — хотелось ответить, будь в ней побольше сил и времени на болтовню. — Отомстить за меня вздумал?».

Дузовик помог ей встать и придерживал как мог. Если смотреть на боль и повреждения здраво, то проблемы были серьёзными: что-то не то было с правой ногой, грудной клеткой, одной из ключиц и затылком. Все остальные части просто очень болели и ныли. Потому нужно смотреть не здраво, иначе паника доведёт дело до конца и умертвит безобразное тело. Искажённый взгляд на вещи порой просто необходим.

— Отведи... — тихонько попросила Венди. — Домой.

— Венди, тебе нужно в больницу. У тебя есть документы с собой? Что вообще произошло? Ты вышла ночью, и на тебя напали?

— Пожалуйста, домой. Умоляю. Тут близко. Умоляю.

— Ну зачем тебе сейчас домой? Ты меня слышишь? Ты можешь мне сказать?

Никакого ответа он не дождался. Мужчина только раздражённо ойкнул, но поторопился, лишь бы не терять время. Дузовику вызвался помочь какой-то робкий парень и взял Венди под другую руку. Она передвигала ногами, но опираться пыталась на левую. Сзади, по шее и спине текла кровь, но Венди чуть ощетинивалась, чтобы промокнуть струйку воротом. Она всё ещё чувствовала запах мусора. Тошнило и от него, и от физического состояния.

Едва удавалось замечать, как люди провожают их взглядом. Их было немного, и почти все обходили стороной. Когда все трое пришли, парень оставил их — ему нужно было срочно бежать. Дузовик же начал читать эмиронские молитвы на непонятном языке, но остался ждать снаружи.

Дверь в дом была сорвана с петель. Венди шагнула внутрь и увидела совершенно ожидаемый хаос. Всё внутри было порвано, разбито или перевёрнуто. Настоящая катастрофа, что залетела внутрь и сожрала каждый уголок. Стёкла были выбиты, и сквозняк сам провозгласил себя хозяином этого дома.

Единственный шкаф был распилен пополам: пропали полностью все деньги, только несколько бесполезных монет были разбросаны по полу. А справа от неё, в шаге от разломанной кровати, лежал человек с застывшим на лице выражением испуга. Самая яркая эмоция, которая коснулась его за последние джаэ. Но даже с ней он был ещё мертвее, чем до этого. Венди увела взгляд — даже сейчас на это было смотреть невыносимо и страшно.

Она сделала пару шагов к своему подоконнику. Любимого ловца снова разломали пополам. Дрожащие ладони закрыли лицо от ветра, что залетал и залетал внутрь. Стало ещё холоднее, чем было.

Что дом, что всё за его пределами, было окутано какой-то слишком грустной, медленно отбивающей ритм романтикой, которую не понять здоровым умом и человеческим сердцем. Тихо, будто всю ночь летели и падали бомбы, звучали выстрелы, а сейчас всё прекратилось. Война проигранная, но, наконец, законченная. Ноги онемели. Голова не понимала, что происходит. Венди села под подоконником и, взяв с пола длинный оранжевый хлебец, медленно начала крутить его в руках.

Мысли о всём происходящем вокруг казались настолько недостижимыми, настолько многочисленными, что разум просто отказывался воспринимать их по отдельности. Что-то большое и ядовитое витало вокруг — там ему и оставаться. Там, а не в голове. Порезы и удары, мысли о матери и ком-то другом, не менее близком, застывший человек у кровати и холод, от которого негде было прятаться — всё это просто-напросто декаданс, который ни постигнуть, ни предотвратить.

Поэтому хотелось думать проще, ведь вещи посложнее было просто не осилить. Подумать только, хлебец в руках пах сыром и был идеальной прямоугольной формы, ни одного надлома. Стало непросто поверить в то, что он уцелел этой ночью. Пожалуй, самое полноценное, что сейчас находилось в этом доме, пусть это и просто кусочек еды. Из-за этой нелепой мысли стало не по себе. Взыграла настоящая зависть, и дело тут было не в том, что человек сравнивал себя с едой. Огорчало само понимание, что чёрствому куску хлеба в самый нужный момент повезло куда больше, чем ей или её отцу. Растопчи они этот хлебец в крошки, вымести на нём всю злобу, и, может быть, хоть немного, хоть совсем чуть-чуть, но стало бы лучше. Но они выбрали лежачего просто потому, что человек в первую очередь бросается на другого человека, не важно, может он дать отпор или нет. Даже если тот такой же сухой и неподвижный, как соломенный брикет.

Впервые за всё время захотелось, чтобы из лёгких вылетал дым. По правде, подошло бы что угодно, чтобы разбавить картину. Даже пар из-за холода сгодился бы, но ничего не было. Поэтому Венди просто смотрела в потолок. Смотрела и смотрела, потому что спешить было совсем некуда. Веки медленно закрывались, секунда, и снова глаза видели всю ту же картину.

Рука потянулась к закрытой бутылке, которая лежала неподалёку. Колпачок щёлкнул, и из него на хлебец полилась густая жидкость, которая первые несколько секунд приятно пахла. Венди изменяла угол наклона, чтобы бальзам попал на каждую частичку хлеба. Чужеродная масса стекала по пальцам вниз, в рукав. Вязкие движения были такими медленными и завораживающими, что это не ощущалось противным. Будто мёд с летальным исходом, что имел невероятно приятный запах. В конце концов хлебец и пальцы покрыл бальзам. Он впитывался в еду, а она будто расцветала и насыщалась красками.

Венди откусила большой кусок. Вкус хлеба едва ощущался, будто мякиш, вымокший в сладком мазуте. Укус за укусом, она съела его, а затем выпила весь флакон бальзама, до самой последней капли. Хотелось, чтобы стало теплее, но по горлу будто потёк жидкий лёд.

И пока она осознанно глотала смерть, взгляд упал на металлический колокольчик, что лежал в углу комнаты. Целый не потому, что повезло, а потому, что не согнуть темноте такой прочный металл. Пришлось потратить чуть ли не все силы, чтобы дотянуться. Пальцы сжали подарок: все такой же прекрасный и холодный, как раньше. Ему хотелось сказать так много, сколько близкому человеку не всегда выскажешь. Цветок нырнул в карман — не мог он остаться здесь. Не его место и не его участь.

Венди отвернулась, и на глаза попались ещё несколько флаконов, валяющихся по разным углам комнаты. Она спустилась и собрала все, что смогла найти. Открутила крышку первого и вылила его на стену, оставив большое пятно. Одна за другой, баночки открывались, а их содержимое выливалось на стенку квартиры. Хватило только на то, чтобы залить одну сторону, но так, чтобы бальзам можно было хоть слизывать.

Спички было найти несложно. Целая сотня лежала в раздавленной коробке, почти все из них переломались. Венди выбрала самую длинную и целую — ещё одна счастливица, оставшаяся без травм. Она встала перед стеной, и первое, что захотелось сделать, — глотнуть горящую спичку, чтобы согреться изнутри. Огонь станет дорожкой, что побежит по гортани и сделает её светлячком.

Но руки поступили по-своему. Спичка загорелась и полетела к обоям. Вспыхнула практически вся стена сразу. Перед ней ожила целая стихия: не хрупкая, не ищущая компромиссов. Она должна была сожрать всё, что застряло в четырёх стенах. Венди знала, что пламя доведёт дело до конца. Захотелось лечь на пол и уставиться в потолок, пока ярко-оранжевый резвится.

Но и ноги поступили иначе. Каждый шаг казался мучительным, будто она наступала на длинные ядовитые шипы. Чего только стоило не остановиться, когда рядом показался отец. Реши она только на прощание прикоснуться, и сил встать уже не хватит. Прильнёт и останется с ним. Поэтому Венди даже не остановилась, даже не посмотрела в его сторону, задушив остатки чувств.

Ещё шаг, и она миновала дверной проём. Сзади был огонь, но как же хотелось, чтобы он поселился в ней самой.

* * *

Перила и Дузовик помогали не упасть. Ступенька за ступенькой, а всё равно тошно. Без резких движений — это самое главное. Одежда, да и всё тело противно воняли, и ты хоть голову задирай, а смрад не пропадал. Запах мусора везде одинаковый — этот мерзкий сладко-режущий душок. Едкий и вызывающий головокружение.

Венди села на ступеньку и упёрлась ладонью в лоб. Покрутила и понюхала цветок. Практически без запаха, потому душок перебить не получилось. Не так много осталось. Не так много.

Пока Дузовик трезвонил и стучал по двери, оставалось ждать. Думать о собаках, кучевых облаках, крепком сне или чае, да о чём угодно. Просто скоротать секунды. Тело болело, что кошмар, но затылок был вообще вне конкуренции. Чувство, что кусок головы отрезали без анестезии, и теперь там открытая рана.

— Кто?!

Так говорят, а затем смотрят в глазок. Зачем задают такие вопросы? Ты либо узнаешь, либо не узнаешь человека. И только потом, если увидишь незнакомую мину, можно голосить со своим «кто?». Хотя это пустяк, по правде. Но о пустяках думается легче всего.

— Быстро открывай! — начал злиться Дузовик. — Свои!

Дверь открылась. Реакция лишняя, хоть и приятная.

— Венди?..

Риннэст больше ничего и не мог сказать. Правильно. Когда картина слишком неузнаваемая, то и слова не находятся. Люди открывают рты, ждут объяснений. Это нормально, обычная человеческая реакция. Просто пришла-то она за другим. Хорошо, что есть тот, кто развеет неуместное молчание.

— Быстро, мать его! Быстро вызовите доктора и спросите, какие таблетки нужно купить.

— Мать моя, Дузовик. Что с ней произошло? Я...

Он обошёл девушку и помог ей. Придерживал за руку и куда-то вёл.

— Без лишнего шума, пожалуйста, — промямлила Венди. — Сейчас нужен только Родрих.

— Так, Венди, — в порыве бросил риннэст. — Свой характер и комплексы оставишь на потом. Сейчас просто держись. Ничего не говори, прошу тебя. Просто немного подожди. Родрих! Родрих!

Мужчина протарабанил ногами и выбежал из комнаты. Весь взъерошенный и с испуганным лицом. Как же быстро говорили эти трое, кошмар. Венди за ними не успевала.

— Ветеринары умеют лечить людей?

— Я не знаю, что с ней, Фельш.

— Её нужно на кровать.

— На кушетку. Нужно осматривать.

— В семнадцатую?

— Да. Венди, хорошая моя, держись, пожалуйста.

Она кивнула. Куда деваться? До этого момента ведь продержалась, наивные.

— Отмыть?

— Отмыть потом, Фельш. Дузовик, — врач быстро выписывал слова на бумаге. — Пулей, просто пулей за антибиотиками. Вот препараты, а внизу адрес лавки.

Тот схватил листик, нырнул за деньгами и вылетел из гостиницы.

— Там у тебя в этом собачатнике всё есть?

— Да. У неё затылок разбит, но кровь остановилась. Однозначно нужно осматривать. Однозначно.

Жители слышали суету и выбегали из комнат. Венди съёжилась и наклонила голову, будто хотела стать хоть чуть менее заметной. А те окликали что Родриха, что риннэста. И если первый просто холодно игнорировал, то второй стал таким сварливым ворчуном, который не постеснялся произнести и пару ругательств. Он заслонял девушку и не разрешал приближаться.

— Нечего смотреть, а ну, в комнаты марш! Сувитра, а ну, не мешай.

Под шум они забрели в маленькую комнатушку с кучей полок и полотенец.

— Так... Так, что сделать, Род?

— Не впускайте никого, пожалуйста, — вяло попросила Венди.

— Хорошая моя, обещаю, что из местных ни одна живая душа, кроме меня, сюда не зайдёт, пока тебе не станет лучше. Но я вызову одного человека, врача. Без него — никак.

Девушка натянуто улыбнулась, но очень хотелось, чтобы улыбка была настоящей. Он будто передумал и принял её сторону. Меньше людей. Действительно, не лучший случай для разговоров и встреч. И вид. Вид совсем паршивый.

— Спасибо.

— Я нужен?

— Нет, Фельш.

— Тогда я выйду. Зови меня, если что. Вот просто открывай дверь и ори вовсю.

Родрих был сосредоточен на своём. Он кивнул и уже принялся что-то искать на одной из полок. Риннэст кивнул Венди, а она ему. Тот вышел.

— Если сюда кто-то зайдёт — выселю его ко всем баранам, поняли? — послышалось снаружи, а потом голос стал тише. Слов не разобрать.

В сторону полетело всё вонючее и грязное тряпьё. Венди просто лежала с закрытыми глазами. Раздери её дьявол, наконец, не нужно держаться на ногах. Родрих не говорил, только дал выпить таблетку, чтобы поклонило в сон. Так легче работать.

Венди подумала, что иронично всё это. Она столько времени глушила таблетки, чтобы бодрствовать, а теперь пила снотворное. Странное тело со странным расписанием сна. Когда она засыпала, мысли крутились вокруг совсем странных вещей. Ёж облизывает свои иголки, а потом выплёвывает на спину пену. Почему-то эта мысль приходила всегда совершенно не вовремя.

* * *

И вот оно, чувство, словно в затылок вставили кусок льда. Холодно, но не болит. Уже этот факт сам по себе — победа. Может, слегка оптимистично, но состояние всего остального тела можно было назвать сносным. Риннэст был здесь, Родрих же куда-то ушёл.

— Я, кстати, никогда не знала, как вас зовут. Риннэст и риннэст.

— Брось ты, не до того сейчас. Как чувствуешь себя?

— Голова печёт. Но не болит.

— Тебя лечил хороший друг Родриха. Хороший врач, но человек необычный.

— Необычный?

— Он обладает колдовством. Какой-то энергией, как он нам рассказал. Я во всякие такие энергии верю слабо, поэтому для меня такие люди... Ладно, пустое. Вот. — Он показал на тарелку на табуретке. — От Сувитры. Покормить тебя?

— Можно сначала в ванную?

— Она покупает одежду. Тебе же не во что переодеваться, Венди.

— М-м-м... — простонала она в знак согласия. — Поем только после ванной. Чувствую себя...

Венди не нашла подходящего слова и смолчала. Сначала хотела описать это грубо, чтобы точно поняли, но не стала.

— Что с тобой случилось?

Девушка смотрела в одну точку. Даже не приоткрыла рот, сколько бы он не ждал.

— Я понимаю. Извини. Главное, что ты пришла.

Венди промолчала.

— Твой сувенир я положил в комнату.

Она вопросительно глянула на мужчину.

— Ну, не здесь же тебе спать ночью? Там свободно, не переживай. Тоузитс согласился ночевать у меня.

— Сувенир, — оставалось только мычать.

— А-а, прости. Твой цветок. Я так понимаю, это не просто безделушка.

Девушка кивнула. Цветочек в порядке — это очень, очень хорошая новость.

— Моника знает?

Венди снова не ответила.

— Вы... — Риннэст устало выдохнул и встал. — Ладно, отдыхай. Извини.

* * *

Сколько же всего унесла вода в канализацию. С Венди будто смылся целый слой мерзости: отпечатки подошв, кровь, запах мусора, грязь на теле, пот, волосы и даже немного страха. Сгустки чёрного цвета — такой кровь быть не должна, какими бы серьёзными не были раны. Казалось, всё уже осталось позади, но в её теле до сих пор жило что-то инородное и опасное. Ещё обитающее в крови, но, наверно, вытекшее из сознания. Это казалось несправедливым — пройти так много, чтобы до сих пор шарахаться чёрного цвета.

Находило что-то большое и трагичное, но до сердца добраться не могло — то ли вода смывала и грузные мысли, то ли чувства были притуплены настолько, что им не отдаться было.

Когда тело стало чистым, Венди просто села. Чувствовала, как капельки падают на голову, как спина, хоть и болит, но согревается под горячим потоком. Сгибала и разгибала пальцы. Смотрела, как руки дрожат на весу. Легонько давила сначала на болезненные места, а потом рядом, где всё было в порядке. Прятала лицо за ладонями. Чувствовала, как тело пытается справиться, как начало затягиваться то, что казалось неизлечимым.

Вода наводила на мысли — не сложные, но многочисленные. И если бы её кто-то спросил, о чём именно Венди думала, она бы ответила так же, как и Риннэсту, — молчанием. Троеточие — иногда более искреннего ответа просто не найти. Куда более искреннего, чем способна выразить многословность, если задуматься.

* * *

Через пару дней Венди увиделась с остальными. Тело ныло и болело, но это состояние и близко не стояло с тем, в каком она сюда явилась. Всё заживало быстрее, чем должно, но даже так, важно было набираться сил. Венди пару раз общалась с другом Родриха, и ничего колдовского в нём не было — просто носитель амарантина, как и она. Избрал себе человек неестественный путь — оберегать здоровье и жизнь человека в городе, где принято их отнимать. Избрал и пошёл по нему, несмотря на всё. Как человек он ей не раскрылся, да и она того не искала. Взаимовыгодный обмен вышел — врач ей жизнь спас, а Венди тем самым напомнила, что дорога его не безнадёжна и не глупа. На том и разминулись.

Она могла сама есть, могла выходить в коридор и медленно разговаривать. День проходил под покровом простодушных бесед, а перед сном Венди искала нужную тропу. Пусть и без асабикеши, все восемь ночей стали попытками докричаться. Неясно только, получалось или нет. Никто не приходил в сон, а когда Венди искала тропу, та ощущалась настолько длинной, что конца-края не было видно. Непонятно, где завершалась тянущаяся нить, но совсем, совсем не рядом.

— Заживай быстрее, глупое тело, — думала Венди каждый раз перед сном. — У меня совсем мало времени.

В гостинице было спокойно. Спокойствие залечивало раны не хуже мазей, просто они были другими. Атмосфера этого места давала сил бороться и за физическое состояние. Получалось ходить, спокойно двигать пальцами и забыть о боли. Нужна была золотая середина, чтобы всё вышло не безрассудно, а своевременно. Такую середину Венди умела найти, но преподнести другим — никак.

— Всё, риннэст.

— О чём ты?

— Мне нужно уходить.

— Ну да, — подыграл тот. — Набегаешься с детьми — кричи, я вынесу вам попить.

— Кричать я не буду.

По её тону мужчина понял, что шутка его была не к месту.

— Ты это всерьёз, Венди? Куда, куда уходить? Мы тебе планировали кровать купить.

— Не жить же мне здесь, с вами.

— Это совсем не проблема. Здесь найдётся место.

— Фельш, — выдохнула девушка, — прекращайте. Это ваше место, но не моё. Нужно идти.

— Ну... — он растерянно кивнул головой. — Отговорить не получится? Может, какая-то помощь нужна? Деньги-то давай хоть дам.

— Мелочёвку разве что. Мне незачем много.

— И куда ты с этой мелочвкой подашься? Да ты с ума сошла? Венди, у тебя ещё голова не зажила!

Она понимала весь наплыв его чувств. Понимала, что не найдёт слов, когда об уходе спросят другие, понимала, что не поймут ухода без прощания. Сколько раз риннэст запнётся, скажет, что не знает подробностей и будет жалеть о своём решении. Такой он — против воли её не пойдёт, но стократ пожалеет об этом. Только Венди в себе почему-то была уверена. Если уж и в этот раз пропадёт, значит, не её это — жить.

Потому она обняла своего друга и пожалела, что не имеет права обнять других. Здесь было не до общего прощания, радостных объятий и выкриков о счастливой дороге. Венди будет верить, что они справятся, и на то же надеялась со стороны близких ей людей. Пусть просто верят в неё своими искренними сердцами.

— Хотя бы куда, дорогая моя? Скажи хоть, куда ты пойдёшь без денег?

— Меня ждут родители. К ним и пойду.

* * *

В Тораксе похороны никогда не были обрядом, и никто не провожал умершего ни в один из миров. В плане ритуалов здесь вообще было туго, вне зависимости от повода.

На севере Эмиронии считали иначе: важны последние слова и мысли. Так говорилось в одной из книг, и эта идея была близка Венди. Что сначала в урне поселяется образ человека, а затем забирает с собой услышанные напоследок слова. Главное — не напортачить тому, кто жив. Шанса проверить или опровергнуть — никакого, но всяко лучше, чем совсем отключить воображение. Сейчас этот крохотный шанс был ей нужен, как никогда.

Венди стояла на коленях далеко от центра Торакса, далеко от людей и там, куда даже асфальт не доставал. Перед глазами были две круглые неглубокие ямы. По сторонам две совсем крохотные урны. Одна из них оказалась в руках, крышка лежала рядом.

Пока ни одно слово не приходило в голову, но мысли собирались в клубочек. Руки были холодными, но в этот раз не хотелось их греть. Может, уже и не согреются.

В голове всплыл образ: окрепший мужчина в очках и рубашке с ромбами. Почему-то её Венди запомнила навсегда. По утрам он легонько шлёпал себя по щекам, чтобы поскорее проснуться. И очень хорошо разбирался в растениях. Мог вывести из любой рощи, это точно.

И тот морщинистый, тоже он. Рубашка до сих пор выглядела как новенькая, а человек — уже нет. Начал плохо ходить, часто скрипеть зубами во сне и забывать все свежие события. Бросил растения и перестал шлёпать себя по щекам, чтобы сон ушёл. Вместо этого он погрузился в него. Перестал радоваться рощам. Перестал радоваться прогулкам. Перестал радоваться. Никакой это не урод. Не мерзкий и не отвратительный. Он очень слабый и испуганный, с кучей переломанных дров за спиной, но не животное, которое нужно пинать ногами. Папа остаётся папой.

— Спасибо, — произнесла Венди, — что твоё сердце никогда не покрывалось грязью. Хоть оно и едва впускало свет. Но ни одного грязного слова, которых я тебе сказала так много, что и не сосчитать.

Пальцы крепче вжались в ручки, и Венди закрыла глаза. Тело ещё болело, но это элементарная боль, которой нужно несколько дней, чтобы пройти. По-настоящему неприятно стало сейчас, и синяки были ни при чём.

— Папа, спасибо, что не оставил меня одну. Я слышала, как ты ходишь, бормочешь или говоришь со мной, пока находилась дома. Я слышала, что не заперта одна внутри пустой коробки. Ты вытолкнул меня из кошмара, из которого сам выбраться не смог.

Венди сжала зубы и задумалась. Она произнесла слова и почувствовала, что не кривит душой. Это согрело.

— Спасибо, что спас от одиночества. Я люблю тебя, папа.

Она медленно закрыла урну и провернула колпачок. Приспособление оказалось в земле. Яму тут же засыпала горка почвы.

Мандраж брал. Никак нельзя было сдвинуться. Совсем не сразу вышло переместиться влево, ко второй яме. Взять последнюю урну и справиться с собой.

Она была будто раскалённой, хотя это — без сомнений игра воображения. Венди смотрела на свои руки и видела, как те дрожат, будто огромный кирпич держат. Образы вспоминались в деталях.

Что-то очень личное и невинное, чтобы делиться даже с самой собой. Вспыхнула картина, как по пальцу ребёнка ползла божья коровка. Никуда не спешила и не улетала. Такая маленькая жизнь, но было грустно от того, что она может удариться о дерево и погибнуть. Женщина с запахом цветов говорила, что насекомое ползёт не просто так. Не нужно его обижать, потому что где-то есть божьи телята, которые её ждут. Говорила, что букашку могут съесть ежи или унести ветер, но раздави ты её сейчас, и у неё не будет шанса. Ни спрятаться от колючих хищников, ни переждать ураган, чтобы прилететь домой.

Тогда Венди испугалась и подняла палец вверх, пока хорошая погода и не видно ежей. Жучок улетел.

Воспоминание за воспоминанием. Не всегда картинки, не всегда даже длинные беседы. Иногда роль играло даже то, как она смотрела. По-настоящему, будто вот-вот весь мир обещала показать.

— Мама...

Это пауза сдержанности, а не ком в горле. Это пауза ради осознанных слов, которых она, может, ждёт. Которых ждёт Венди сама от себя. Ни в коем случае не надлом. Сколько бы усилий не потребовалось, слова не останутся внутри.

— Мама, — на пару секунд она крепко сжала губы. — Спасибо за то, что заложила в меня лучшее. Не просто показала его, а всецело дала. Ты положила это внутрь меня и как-то смогла оживить. Прости за то, что мне плохо удалось это сохранить. Спасибо, что в детстве я могла вдыхать запах колокольчиков, а не грязных улиц. Я забыла, как пахнут цветы, которые ты выращивала, но я клянусь...

Просто два дрожащих вдоха и выдоха. Это ведь не слабость.

— Я обещаю, что постараюсь вспомнить их запах. Мама. Металлический колокольчик — это всё, что у меня осталось. Но чудо, которым ты меня наделила, со мной, пока он звенит. Я хочу слышать его, а не как плачут люди.

Крышка почти накрыла урну. Кажется, северный народ Эмиронии что-то, да знал. Даже если это чувство не имеет ничего общего с реальностью, оно стоит того, чтобы найти нужные слова. Сидишь и понимаешь, что не один. Может, тебя пытается поддержать почва под ногами, может, трава приятно пахнет только для того, чтобы ты не упал замертво. Может, ушедшие и правда слышат, пусть даже одни обрывистые и отдельные звуки. Есть шанс, что узнают по голосу или почувствуют тепло, исходящее при выдохе.

— Я люблю тебя, мама.

Крышка легла поверх, и урна оказалась в яме. Земля сделала своё дело и накрыла её. Моросило едва-едва, совсем не дотягивало до дождя. Мелюзга, а не капли. Может, природа тоже пыталась сдержать шквал эмоций. Венди почему-то нравилось думать об этом. Не одна она такая.

— Держись. Не плач, — девушка подняла голову и обратилась к небу. — У меня тут всё тоже серьёзно.

Как в тех сказках, которые ей писала мама. Где даже божья коровка могла понять, о чём ей говорила молния, и наоборот. У Венди остался последний друг, которого она достала и ласково сжала пальцами. Холодный металлический колокольчик с острым стебельком — как же всё-таки легко он мог пронзить человеческое сердце.