Металлический колокольчик

Последние часы джаэ проходили в волнующих, но тёплых тонах. Два человека лежали на обездвиженном поезде, смотрели вверх и соприкасались головами. Стоило несколько дней подряд высыпаться, и слова воспринимались лучше. Они не казались острыми и опасными. Фразы, которые раньше были способны обжечь болью, сейчас лишь вызывали волнение. И реакция на них уже не такая, как когда-то, потому что говорил человек, из уст которого даже самые неприятные слова звучали, как колыбельная.

— Я вчера общалась с комитетом, — тихо произнесла Моника. — Диссертация закончена. Мне нужно будет вернуться в Хикаридус и эффектно её подать.

— Когда?

— Они завтра утром мне всё подробно скажут. Пока не знаю.

— Понимаю.

— Не знаю, надолго ли, но, думаю, нет.

— Понимаю.

— Венди.

Снова это её беспокойство в голосе. Нужно было как-то продолжить, только слова ускользали. Чтобы не звучать глупо или пластмассово.

— Если ты думаешь, что на этом всё, то это не так, — приходилось выдавливать из себя фразу за фразой. — Я вернусь. Не важно, примут мою диссертацию или нет, мы всё решим.

— Ты зря переживаешь.

— Выкинь из головы мысль, что я брошу тебя. Это не так.

— Говорю же, ты зря подбираешь нужные слова. Никакой такой мысли у меня нет.

Эти слова вылетели с невероятной лёгкостью.

— Я не хочу, чтобы ты сюда возвращалась, тем более из-за меня. Нужно двигаться вперёд, Мон. Наружу, а не внутрь. Не нарушай фундаментальные правила.

Та не унималась. Дело было не только в словах. Она то вздыхала, то даже молчала как-то неспокойно.

— Нужна пауза. Давай завтра поговорим? После моей беседы с комитетом.

— Только если о простом и хорошем.

— О дальнейшем.

— Прекрати, — Венди отвечала с любезной тоской, будто хотелось избежать ссоры.

— Ты уже бросила мысль, что кто-то из вас уедет отсюда?

— Дьявол, нет. Конечно нет.

— И кто тогда? Кто это будет?

— Папа поедет, — эти слова прозвучали гордо, с достоинством. — Я нашла человека, который работает на границе. И с ним уже, считай, договорилась, осталось дождаться ответа из какого-то дома для стариков. Я разослала девять писем.

Моника дождалась, пока речь затихнет и между ними станет эта мысль, которой опасались обе. Поедет её отец, а не она — вовсе не неправильное, но очень тяжёлое решение, с которым оставалось лишь смириться.

— Если заказать лекарства и поселить в мотеле? О нём не позаботятся?

— Ни за что. Не бывать этому, нет. Я, думаешь, не поселила бы его в мотель с самого начала, если бы это было возможно?

— Не понимаю тебя сейчас. Хочу, но совсем не понимаю.

— Он же их отравит, Моника. Я люблю папу, но он и те, кто живёт в мотеле, — это разные миры. Папа утащит их вниз, потому что каким бы тихоней он ни был — они хотят лучшего, им только нужна возможность. А папа — нет. Это человек, который, сам того не хотя, съест все зачатки надежды у остальных. Он даже в Хикаридусе ещё долго будет вспоминать, как же всё противно вокруг, уверяю тебя. Поэтому нельзя его к ним.

— Тогда могу забрать его с собой. Или как-то уговорить комитет купить билет, а там уже как-то пристрою. Могу... Могу подделать документы, будто я приехала с ним.

— Милый мой человек, — Венди занесла руки и нащупала лицо собеседницы. Будто зачем-то решила проверить, на месте ли она. Та была на месте. Никуда не пропала. — Ты что? Ты понимаешь, что сейчас у каждого из нас своя дорога? Раньше её не было, а теперь каждый из нас троих может жить. Я ведь не так хочу уехать из Торакса, как обрести уютное место, где будет хорошо. Когда ты спала седьмым сном, я как-то увлеклась этой мыслью. Подумала, что, сбеги я со своего дома и заселись в другую такую же дыру где-то в Хикаридусе, будет так себе. Но мне удалось найти своё место, такое же прекрасное, как твоя комната в пансионате. Постарайся меня понять, Моника.

Тут оставалось только слушать: не оспаривать, не переубеждать, не даже соглашаться.

— Папе здесь места нет. Ты выдержала Торакс. А я от него спрячусь навсегда. Или зря мы построили самое уютное место во всём городе? Нет, дорогуша, — засмеялась Венди. — Можем идти вперёд, наслаждаться победами и радоваться открытиям, но давай оставим дружеские самоубийства кому-нибудь другому. Тут не тебе нужно возвращаться, а мне вырываться. И я вырвусь, честное слово. Уже получается. Скоро у меня будут спокойные сны и маленькое гнездо. Рядом чуткие люди и ты в серпантине. Зачем мне что-то ещё? Ты чувствуешь то, что я говорю?

— Я чувствую. Но всё равно внутри не по себе.

— Но почему, почему нет? Тебе предстоит сделать такой важный шаг в жизни. Надеюсь, скоро ты прикоснёшься к чистому алефарзу, ради которого исписала столько страниц и нащёлкала столько фотографий. Это ведь новая глава для каждого из нас. Новая глава, которая ещё недавно казалась такой далёкой.

Венди удалось спровоцировать улыбку. Она не шутила, не говорила глупостей, но как-то вытеснила часть той тоски, царапающую сердце.

— Красиво стелешь. Красиво.

Хотелось сказать, что пустяки. Рассказать, что когда приходит вдохновение, и не такое выдать можно. Хотелось и поделиться, что она смогла, наконец, уснуть лёжа, и рассказать, что самые ценные мысли лезут в голову именно тогда, когда она легонько покачивается на кресле-качалке. Про кукол, про щенка в гостинице и неумение писать письма. А потом поняла, что время ускользает прямо сейчас, пока она думает. Моника приподнялась, будто собиралась встать, но засмотрелась на колесо обозрения. И от одного только взгляда, всё ещё сдержанного, но скорбного, осознание нахлынуло само по себе. Ночь кончается, кончается и разговор. Всё они обсудить не успеют, как ни тараторь. Скорое расставание подталкивало не размениваться на мелочах.

— Моника, а знаешь, кто ты такая?

Получилось привлечь внимание. Венди чувствовала, что идею, которая всё сидела в голове, не так просто описать, как хотелось бы. Нужно было подбирать слова, даже если подвешен язык, даже если рядом близкий человек. Пусть завершением этой встречи станет вопрос.

— Объясню. Я в последнее время ощущаю, что существуют фундаментальные слова. Предельно важные, будто целые понятия. Мне хочется назвать их «слова-стихии». Слово-стихия — это то, что описывает человека и всю его суть. Знаешь, то, что глубже и важнее всего.

— Как олицетворение?

— Да. Самое первозданное. И если сказать случайное слово, например «стол», это — не то, не стихия. Большинство слов не подходят. Но вот представь человека, которого я опишу так: «Оплот». Мне кажется, что одно идеально подобранное слово-стихия описывает куда лучше, чем рассказы про цвет волос, рост и прочее. Попробуй, пожалуйста. Опиши, как ты видишь этого человека.

Моника закрыла глаза и на несколько секунд провалилась в молчание.

— Оплот? Этот человек, он... Хочет что-то защитить. Избегает внешнего мира, но не боится ему противостоять. Ласковый с тем, что внутри его стен, и холодный к сомнительным взглядам со стороны. Он, думаю, много раз слышал от других, что защищает родное неправильно и стены его долго не выдержат. Но оплот всё стоит и стоит. Где-то там, уверена, и правда боится, что рухнет в один момент. Но сокровище, которым он дорожит, даст силы не развалиться, я уверена. А пройдёт мимо простой человек, и оплот ему не покажется чем-то особенным, ведь не знает, что прячется за стенами. Такой вот искренний эгоист у меня получается. Думаю, это кто-то, кто мог бы потягаться с настоящей тобой, Венди. Его природа такая же первозданная.

— Да. Я чувствую твои слова. Чувствую и понимаю. Будто «оплот» несёт в себе воплощение целой сути. И таких сутей много. Сейчас я уверена, что знаю свою, Моника. Если заглянуть глубже, то я, может, и не Венди. Не девушка, и не человек, а воплощение. Я — это тропы. Не от одного человека к другому, нет. Это миллионы дорог, в которых я сама пока путаюсь. Но мне кажется, что вся я, всё моё естество в... направлениях.

— Интересно, — Моника улыбнулась. — Это правда ценно — знать то, кто ты есть.

Рассказчица переключила внимание на подругу. Какое же облегчение, когда не нужно бояться, что собеседник воспримет слова иначе или совсем их не поймёт. Нет. В этом случае точно поймёт и впитает, все до единого.

— Но тут ведь дело и в тебе, Моника. Твоё слово, в котором заложен главный смысл, это не «металл». Не «алефарз». Нечто куда более масштабное, но всё никак на ум не приходит. Металл — это способ и форма, только и всего. Но ты, ты... У тебя серебристые крылья за спиной, но не они твоя природа. Кто же ты такая?

Та задумалась. Думала долго и снова смотрела на колесо, будто читала ответ в далёких огоньках. Она на секунду приоткрывала рот, вот-вот была готова что-то сказать, но произнести не решалась. И словно каждую секунду отсеивались десятки вариантов. Но ни одного лишнего слова, ни одной пустой догадки.

— Не металл. Но я не знаю ответа. И искренне хотела бы его найти, потому что уверена, что это слово-стихия точно есть. Если ты вдруг найдёшь его первее, то скажи обязательно.

— А я и не найду. Это те случаи, когда не смогут подсказать другие. Об этом никто не расскажет кроме тебя. Поэтому прежде, чем ты уедешь... — Венди замялась. — Этой ночью подумай хорошенько, пожалуйста. И если поймёшь это слово, то поделись им завтра со мной. Я думаю, что это важнее имени, возраста и всего, что люди держат в своих головах.

* * *

Венди не спешила домой. Было едва за полночь, но так и хотелось заскочить куда-то ещё, прежде чем вернуться и заснуть. В гостиницу заходить было уже не к месту — не хотелось напугать поздним звонком в дверь. Трамвайчики в центре уже вряд ли ходили, кофейни не работали, а все интересные собеседники, увы, спали.

Единственным отвлечением от скуки стал пёс, который забавно храпел на крылечке закрытого магазина. Венди остановилась послушать: тот гремел так, что не каждый человек с ним потягается. Оставалось стоять, улыбаться и бороться с желанием разбудить животное. Щенков Венди не боялась, но взрослые собаки вызывали страх, особенно когда лаяли и подходили слишком близко. Потому она решила, что пусть пёс и дальше барабанит всем по ушам этим грозным звуком.

Венди вернулась домой в хорошем настроении. Сегодня точно не до чтения — приготовит лекарство на утро и заснёт. Все дела по дому останутся на завтрашнее утро.

— Папа, это я, — тихо, боясь испугать, сказала Венди.

Она глянула на отца и удивилась его тревожному виду. Мужчина проскользил взглядом по полу, будто звал за собой, чтобы что-то показать. Девушка повернула голову и со всей силы сжала дверную ручку от страха.

— Привет, чудо, — раздался тихий голос, который душил даже на расстоянии.

Человек в тёмной одежде сидел на подоконнике, там, где было место Венди.

— Ты научилась воскрешать близких, а?

Захотелось рвануть с места, но она была уверена, что мрак запросто догонит, по пути проглотив ещё и отца. Дарко спрыгнул и начал приближаться. Страшно было даже шелохнуться. Когда он подошёл, то нежно намотал на палец локон девушки. Смотрел на него, наслаждался, будто никакого разговора и не было.

— Я понимаю. Ты не выдержала, это нормально. Не кори себя.

— Всё? Это конец? — дрожащим голосом спросила Венди.

Вопрос был закономерен, оба это понимали. Приди Дарко к незнакомому человеку, он бы тоже растягивал момент. И потом бы случилось что-то страшное. Один из сотни разных вариантов: жгучий, болезненный, режущий или ещё какой — гадать можно было долго. Но каждый, абсолютно каждый такой исход приводил к слезам или крикам.

— Нет, чудо. Почему же конец? Мы родные люди, а значит, нужны друг другу. Поэтому я пришёл с предложением, а не битой.

— А вы кто такой? — встрял отец и сощурился, пытаясь рассмотреть лицо парня в слабом освещении. — Вы чего мою дочь так пугаете?

Дарко покосился на мужчину и сделал шаг ему навстречу.

— Не вздумай, — Венди сжала зубы и процедила со страхом и ненавистью, что успели воспламениться внутри. — Только попробуй что-то выкинуть сейчас. Ты пожалеешь, я обещаю. Обещаю.

Дарко не слушал её. Что ему шум на фоне, когда к нему обратился пожилой человек. Предок. Родитель. Как много для него было в этом слове.

— Родитель, — небось повторял он про себя, ведь закатывал глаза, будто смаковал это слово. — Рождение.

И по виду его не скажешь, но проплыл между ними странный резонанс, словно в утробе одной матери находились. Старичок в постели уже покрылся мёртвой пылью, и на сознании его паук сплёл свой дом. Такой человек Дарко близок, таких нужно беречь. Если от родителя на виду лишь остатки, то попросту не о что пачкать руки. Выходит, Венди достался хороший отец: без изъянов, без сучка, задоринки, без достойного прошлого и без пылкого теперешнего. Потерял ребёнка и вскоре потерялся сам.

— У нас свадьба скоро состоится. Вот и решил заскочить к своей невесте. Между нами романтика взыграла, разве не видите?

Дарко не ждал ответа от ошарашенного отца. Только отпрянул и тыльной стороной руки коснулся щеки девушки, а потом губ.

— Ты выбрось из головы свидания, что были до этого. Намечается настоящая свадьба. Торжество, которое может принести нам всё. Вообще всё, слышишь? Но если не найти дорогу вовремя — пиши пропало. Поэтому мне нужен твой аромат, чтобы праздник не сорвался. Важно, чтобы всё получилось.

— Последний раз, и ты оставишь нас в покое, — потуги выдавить из себя строгость были нелепы. Здесь ни о каком приказном тоне речь не шла. Лишь бы произнести слова.

— Нет, чудо, ты не понимаешь. На кону слишком много, чтобы я сомневался в тебе. Речь о сумме государственного масштаба, но суть в романтике. Это будет самый романтичный вечер в истории Торакса, потому мне нужен безукоризненный результат. Столько, сколько понадобится, чтобы закончить. Но уже через день, как это произойдёт, вы с отцом уедете из Торакса навсегда. Я позабочусь об этом. О том, чтобы там у вас были деньги и дом.

Дарко запустил ей руки в волосы, но впервые за всё это время мурашки пробежали не от его прикосновений. Он был жестоким человеком. А ещё очень злопамятным — это была его отличительная черта. Но, как и у любого индивида, даже психически нездорового, в нём прятались и сильные стороны. Дарко всегда доделывал работу до конца, даже если под угрозой была его собственная жизнь. И всегда держал слово, отчасти из-за своего честолюбия. Тёмное пятно перед ней никогда не было снисходительным, трусливым или лживым.

— Как Хтоника, я даю тебе слово, чудо. Если поможешь, то я вытащу вас обоих из пасти нашей прожорливой родины.

* * *

На следующий день Венди не встретилась с Моникой. Её голова была забита другим. Хтоника уединилась под ржавым навесом. Шоэнт объяснял ситуацию, а Дарко как никогда следил за каждым его словом. Никакой чуши, только необходимая информация. Бриккт, Нерра и остальные участники слушали всё сказанное уже, видимо, не первый раз.

— Слушайте внимательно и те, кто знает, и те, кто забыл. Ласточка принесла весть, что в центр Торакса должен прибыть некий поезд. В скором времени, но мы пока не знаем, когда. Необычный поезд, как понимаете. Это будет крупнейшая партия гуманитарной помощи, которую везут с Хикаридуса в наш город, прямо в лапы «Цикла». Через окраины, — Шоэнт рисовал пальцев в воздухе, — прямо в «Тритон»[1]. И когда он окажется в центре — нам его уже не достать. Его встретит столько цикличных, что шансов не остаётся. Штурмовать этот клок Хтоника не станет, поэтому есть один шанс — захватить на пути, пока поезд едет к центру.

— Я в последний раз так и не понял: это целый поезд с гуманитарной помощью? — спросил один из новичков. — Он не пассажирский?

— Пассажирский. Другие сюда не ходят. Но один вагон втихую оставят под филантропов и спонсоров. Это очень богатые люди, которые, как и «Цикл», помешаны на мысли отстроить город. «Как в былые дни» и вся эта дрянь — знаем, проходили. По итогу что? Эти красавцы и красавицы на одной волне. Естественно, весь поезд будет охраняться, так как счёт не на одну тысячу триптихов.

— Почему вы уверены, что там будут наличные? — уточнила уже Венди. — Гуманитарная помощь — это широкое понятие.

— Серьёзно? Ты думаешь, они будут везти асфальт и кирпичи вот так, как есть? Здесь это всё покупается втрое дешевле. Не засоряй голову! Суть в другом, Венди. Мы знаем, что поезд называется «Кузнечик-66», и всё должно произойти в ближайшие дни. Ни даты со временем, ни детального пути поезда у нас сейчас нет. Очевидно, что поезд будет ехать по Тораксу не привычным маршрутом, а петлять по станциям — это банальная мера безопасности. Сейчас у меня есть только начальный и конечный пункты назначения. Я мог бы найти промежуточные станции, но здесь счёт на часы. Не на дни, Венди, а на часы. Такая информация по щелчку пальцев не появляется.

— И как мне искать? Как мне проследить станции и...

Шоэнт положил листок с именем и размытую фотографию на стол. Кайтур Цамангерт.

— Вот. Мы были в доме у человека, который ведёт... коммерческие разговоры с Хикаридусом, в том числе и касательно этого проекта. Поговорили по душам, и он выдал имя своего коллеги. На фотографии предположительно тот самый Кайтур.

— А он не мог вам не мог рассказать о пути и...

— Бриккт скрутил ему шею, — Дарко не нравилось рассказывать детали, это было слышно по интонации. — Раньше времени. Поэтому я пришёл к тебе. Запоминай свои цели, чудо.

Он начал загинать палец за пальцем.

— Первое — нужно найти цикличного с фотографии. Он договаривается о найме охраны и следит за тем, чтобы поезд успешно приехал в конечный пункт. Этот человек — единственная и принципиально важная зацепка. Мы рыскаем пятый день, но не можем найти его. Имени и фотографии должно быть достаточно. Второе — встретиться с ним, можно не одной, поговорить по душам и узнать точное расписание и маршрут поезда. Третье и последнее — нужно быть в нужное время в нужном месте и не зазеваться. Проще простого. Потом вся задача уже в наших руках.

— Так, усекла.

— Ты — главная в первой части операции, — заявил он. — Каждый из Хтоники, в том числе и я, будем следовать твоим приказам и решениям. Но не перегни палку, чудо. Не делай так, чтобы мне что-то сильно не понравилось. Тоже усекла?

— Тоже усекла.

— Замечательно. Скоро. Надеюсь, скоро всё произойдёт.

Они перекинулись взглядами и будто сказали друг другу что-то, что другие не понимали. Что чья-то темнота стала ядовитее, а чья-то немного рассеялась. Презрение, но в то же время и признание силы. Это были недоброжелательные взгляды, но уважительные. Сейчас на кону стояло нечто невероятно важное и взаимозависимое. Всё предстоящее строилось на взаимодействии двух понятий: троп и мрака.

* * *

Вместо того, чтобы немедленно начать, Дарко позвал поговорить. Он умел как нужно — просто взять за руку и повести следом, а не прижимать ненужными словами. Они молча шли в самое сердце Гавани. Чем глубже, тем сильнее терялось восприятие здравости происходящего. Даже лужи под ногами будто сначала превращались в сукровицу, а потом в гной. Дарко зашёл в маленькую деревянную каморку посреди болота. Они стояли в тесном помещении. Зажжённый свет там горел так, словно вот-вот погаснет, и никакие лампочки не помогут. Повсюду висели зеркала — все стены буквально были завешены ими. Венди ничего не говорила, только смотрела на человека перед собой. Жуть как коробило.

— Чтобы всё получилось, тебе нужно быть сильной девочкой. Смелой. Я знаю, Венди, ты умеешь удивить. Ты же понимаешь меня?

Он ласково провёл ладонью по волосам. На одной из полок лежали гвозди и несколько помад. Дарко взял красную.

— Скоро всё случится. Тебе должно понравиться, чудо. Потому что в тебе есть этот дар, моя хорошая. Думаешь, одного жалкого джаэ достаточно, чтобы он испарился? Нет. Дар никуда не пропадёт.

Лидер коснулся левого уголка губ девушки и продолжил линию, ведя вверх. Затем навёл, чтобы вышло сочнее. Получилась ломаная улыбка на одной стороне лица.

— Способность осознавать, что ты делаешь. И наслаждаться. Петь или убивать — это не важно. Ты ловишь себя на мысли происходящего, потому тебе так тяжело приходится. Улыбайся другим сколько хочешь, но будь готова вырвать своё счастье из чужих рук, если понадобится. Это не проблема, Венди. Люби, живи, целуй любимых в темя. Но после того, как схватишь своё сердце. Оно в чужой грудной клетке? Вырывай не задумываясь.

Теперь он рисовал на другой стороне, используя чёрный цвет. Линия постепенно гнулась вниз — полная противоположность первой.

—Знала бы ты, как это восхищает. То, что в тебе достаточно сил забрать счастье. Осознанно, понимаешь? Не идти за мной, как Бриккт и Нерра. Ты, чудо, самостоятельная. Не приспешница Дарко, а равная ему. В них — пустая тяга навредить, но это максимально далеко от счастья. А в тебе есть хтоническое, которое пока молчит. Но оно закричит. Не представляешь, как я жду этого.

Чёрный конденсат. Но сейчас он выглядел ещё живее, чем когда бы то ни было. Каждая ожившая капелька знала, зачем она нужна.

— Перешагни жалость. Ты ведь с этим уже сталкивалась раньше. И унаследовала это хладнокровие от мамы. Она смогла перешагнуть. Это её счастье.

Венди начала трястись. Никакой смелости. Ничего человеческого.

— Дарко...

Он лукаво улыбнулся и прикрыл ей рот двумя пальцами.

— Последний шажок. Не для Хтоники. Лично для тебя. Где-то глубоко в твоей голове, моё маленькое чудо, ответ. И я его знаю.

Он сморщился, и с носа полилась струйка крови, что начала темнеть. В тёмно-вишнёвый, а затем под цвет жидкости, которая покрывала стены.

— И после того, как ты это совершишь, подумай о том, что Торакс нужен тебе. Что твой отец — попытка найти свой смысл, который у тебя забрали. Горб, который тебе хочется называть храбростью. Но ты знаешь, чудо. Когда засыпаешь — ты думаешь об этом. И когда возвращаешься домой. Что хочется иметь родное. И кроме него — никого. Хочешь — уедешь с ним, обещаю. Хочешь? Пожалуйста. Но перешагни то, что тебе кажется нравственным, и вместо лежащего трупа ты увидишь таких же живых, как ты.

Лидер полностью закрыл ей рот ладонью и стал давить сильнее. Настолько, что больно. С потолка начало капать и стекать на зеркала. Будто над головой у чего-то, что несло в себе чёрную кровь, порвались вены. На пару секунд стало отвратительно до тошноты, а потом восприятие перевернулось вверх тормашками.

— Я вижу в тебе такое родство, которое и словами не передать. Потому что знаю, что под слоем всего этого сострадания настоящая ты. Это и есть твоя дорога. Доверься мне.

В обувь просачивалась жижа. Они тонули в жидкости неестественного цвета. Здоровый мозг всё меньше и меньше мог понять то, во что превращалось окружение. Если раньше это были старые и ржавые вещи, то сейчас струи слились в один непонятный омерзительный организм. Венди краем глаз замечала, что над ними зависла пасть, которая изуродовала окружение. Что-то совершенно непостижимое и откровенное. По спине пробежали мурашки. Оно могло заглотить целиком, не жуя, не раскусывая пополам.

— Это всё... настоящее?

— Я уже давно не понимаю, — больным, но радостным голосом ответил тот. — Не понимаю, что существует, а что нет. Уже не чувствую себя человеком. Будто я существовал всегда. Как понятие. Как что-то вечное и фундаментальное. А сейчас... Сейчас только крупица этой вечности и сути.

Венди чувствовала, как через чёрную жидкость, его пальцы и шёпот в неё вливается настоящее, самое живое человеческое зло. Многогранное и всегда носящее лиц больше, чем ожидает простой человек. При виде него всегда страшно — сразу оцепенение. Против него не борются и редко убегают, пока оно облизывает тебя. И только зло касается тебя по-настоящему, это начинает нравиться. При всей мерзости к собственной слабости и поступкам, при истерии от взгляда в зеркало, это чувство заставляет закатить глаза от удовольствия. А потом, когда человек оказывается наедине с собой, соблазн и страх либо отступают, либо одновременно набрасываются на него.

Он приблизился и коснулся губ. Поцелуй был долгим и абсолютно пошлым. Венди ощущала, что в ней рождается что-то новое. Казалось, что через прикосновение передался самый ядовитый паразит, которого уже не достать. По гортани будто сколопендра проползла, и каждая, каждая её лапка отдавала колючей иголкой. В голову дало возбуждение и полное, совершенно ясное наслаждение от происходящего. Она отвечала на поцелуй со всей дикостью, что пряталась внутри. По лицу стекала чернота, природа которой уже не вызывала столько вопросов. На языке чувствовался вкус, от которого выворачивало. Сороконожка в горле вызывала куда больше ощущений, чем мурашки, бегающие по телу.

— Поэтому не подведи нас.

Тогда Венди посмотрела вверх. Там был настоящий Дарко, а не человекоподобная кукла, что стояла перед ней. Во всей своей сути, облачённый в свой собственный цвет. Неискоренимый. Пожирающий других, но насыщающий её. Жижа пропитала всю одежду и заливала глаза, но девушка всё равно улыбалась. Цвета потерялись, а от помады на лице и следа не осталось. Это и есть счастье. Это и есть Хтоника.

___________________________________________________________

[1] Тритон — центральный клок, считается самым безопасным и благополучным в Тораксе.