Глава 49 «Повторение траура»
Город продолжал жить своей обыденной, равнодушной жизнью. На улицах гудели машины, люди торопились на работу, смеялись школьники с рюкзаками, уличные музыканты наигрывали свои мелодии, будто ничего не произошло. Мир не остановился. Но для тех, кто потерял Лору, всё вокруг стало чужим и ненастоящим. Даже воздух казался тяжелее, а солнце, пробивающееся сквозь облака, больше не грело. Каждый новый день ощущался как чужая реальность, в которую их бросили без разрешения. И чем больше жизнь за окном напоминала о своём равнодушном течении, тем сильнее они чувствовали пустоту внутри себя.
Эмбер сидела у окна в квартире отца Лоры, не мигая смотрела на серое небо и чувствовала, как горло снова сжимается. Казалось, что всё в её жизни перестало иметь смысл. По привычке она тянулась к телефону, ожидая увидеть сообщение от Лоры: «Ты дома?» или «Встретимся вечером?». Но экран оставался пустым. Эта тишина убивала сильнее, чем сами похороны. Она ощущала себя потерянным ребёнком в огромном, равнодушном мире. В голове не умещалось, что её лучшей подруги больше нет. Каждое воспоминание — смех, взгляд, слова — превращалось в нож, режущий сердце снова и снова.
Эдди же жил в ещё большей тьме. Он почти не разговаривал ни с кем, только молча сидел, уставившись в одну точку. Иногда он засыпал прямо на стуле, измученный бессонными ночами. Но даже во сне не находил покоя — перед глазами постоянно возникал образ Лоры: её улыбка, её глаза, её голос. Он просыпался, хватался за грудь, потому что сердце стучало слишком больно. Вина разъедала его изнутри, словно яд. Он любил её всем сердцем, и теперь это сердце оказалось разбито на тысячи осколков.
Отец Лоры так и остался словно безжизненным. После похорон он не вернулся к нормальной жизни — он будто застрял где-то между прошлым и настоящим. Врачи говорили, что сильный шок лишил его памяти частично: он не понимал, что произошло, не помнил самого дня трагедии. Но его сознание цеплялось за одно — за образ дочери.
Чаще всего он сидел в инвалидной коляске у окна, неподвижный, бледный, словно высохший от горя. Иногда его губы дрожали, и он повторял одни и те же слова:
— Нужно забрать Лору из садика... она будет плакать, если я опоздаю...
И каждый раз, слыша это, сердце Эмбер разрывалось. Она знала, что объяснить ему правду невозможно. Он не вынес бы этого.
Эмбер почти поселилась в его доме. Она ночевала там часто, чтобы он не оставался один. Кормила его с ложки, когда руки отказывались слушаться, меняла одежду, помогала умываться, давала лекарства по расписанию. Иногда она сидела у его кровати, слушая его тихое дыхание, и чувствовала себя одновременно дочерью и матерью — потому что теперь он был беспомощен, как ребёнок.
Эдди тоже приходил. Они с Эмбер ухаживали за ним по очереди: кто-то должен был всегда быть рядом. Эдди вёл себя молча, но бережно — поправлял подушки, держал его за руку, даже когда тот не реагировал. Иногда Эдди садился напротив и смотрел в его пустые глаза, понимая: перед ним человек, потерявший не только дочь, но и самого себя.
Дом Лоры стал похож на дом скорби. Там было слишком тихо, и каждая тишина казалась криком.
Эта ночь была особенно тяжёлой. Осенний ветер стучал в окна, за которыми медленно осыпались последние листья, а в доме Лоры стояла удушающая тишина. Эмбер сидела в кресле возле кровати отца Лоры. На столике рядом догорал ночник, отбрасывая тусклый свет на его бледное лицо.
Он лежал почти неподвижно, но вдруг его губы дрогнули, и тихо, едва слышно, вырвались слова:
— Лору... нужно забрать... она плачет...
Эмбер резко вскинула голову. В её горле тут же сжался ком, глаза наполнились слезами. Она встала и подошла ближе, взяла его холодную руку в свои ладони.
— Тихо... — прошептала она, сама задыхаясь от боли. — Лора... она уже дома... ей хорошо...
Но он не слышал её. Он смотрел в пустоту, не мигая, и повторял с тем же отчаянием:
— Нужно забрать... я опоздаю... она плачет...
Слёзы Эмбер прорвались. Она упала на колени рядом с кроватью и уткнулась лицом в его руку, сжимая её, как будто могла передать через прикосновение всю силу своей любви и поддержки.
— Она в безопасности... — прошептала она сквозь рыдания, — сней все хорошо.
Но он всё равно оставался в своём разорванном сознании, где Лора была ещё жива, маленькая, ждущая его у дверей детского сада.
Эмбер рыдала долго, не в силах остановиться. Дом наполнился её тихим всхлипыванием, а он, не осознавая реальности, продолжал бормотать о дочери.
И в тот момент Эмбер почувствовала себя не просто потерянной — она ощутила, что теперь их боль стала бесконечной, потому что одна смерть унесла двух: Лору и её отца, который медленно угасал душой.
Эмбер словно растворилась в доме Блэйков. Каждый день её начинался одинаково: ранний подъем, тихое приготовление завтрака, проверка лекарств на прикроватной тумбочке, смена одежды отца Лоры, вытирание его лица влажной салфеткой. Она привыкла к его стеклянному взгляду, к редким и всё тем же словам, застрявшим в его памяти.
Иногда Эмбер казалось, что она сама начинает терять ощущение реальности. Но всё равно она оставалась рядом. Она кормила его, меняла постель, сидела ночами возле кровати, словно боялась, что если уйдёт хотя бы на минуту, то потеряет и его тоже.
Эмбер сидела на краю кровати в доме Блэйков, держа телефон в руках. На другом конце линии был её отец. Его голос звучал твёрдо, будто он заранее приготовил каждую фразу:
— Эмбер, ты вообще в своём уме? — отец даже не поздоровался. — Ты бросила учёбу ради какого-то чужого старика! Ты понимаешь, что ты позоришь семью?
Эмбер стиснула зубы:
— Это не «какой-то чужой старик». Это отец Лоры. Она была моей подругой.
— Подруги приходят и уходят, — отрезал он. — А твоё будущее одно. Ты должна вернуться к учёбе. Немедленно.
— Я не могу! — сорвалась она. — Он потерял дочь, он сломан, он никого больше не имеет!
— У него есть родственники! — выкрикнул отец. — Пусть они им занимаются. Или сдай его в дом престарелых, там таких полно, о каждом заботятся. Ты не обязана торчать там и нянчиться с ним, как с ребёнком!
Эмбер вскочила с кровати, глаза налились слезами, но голос стал резким, режущим:
— Ты хоть понимаешь, что говоришь?! Это человек! Живой! Он в отчаянии, он потерял всё. И ты хочешь, чтобы я его предала?!
— Предала?! — фыркнул он. — Ты предаёшь СЕБЯ! Ты тратишь лучшие годы на чужую семью! Взрослая девушка, а возишься с сумасшедшим!
Эмбер не выдержала:
— Лучше возиться с «сумасшедшим», чем слушать собственных родителей, которые считают, что чужая боль — не их дело!
— Замолчи! — рявкнул отец так, что у неё заложило ухо. — Ты не понимаешь, что делаешь. Ты губишь свою жизнь.
— Нет, папа! — закричала она в ответ. — Жизнь я гублю, когда слушаю ТЕБЯ!
На том конце повисла оглушающая тишина. Эмбер, задыхаясь, нажала «сбросить звонок». Телефон выскользнул из её рук и упал на пол. Она закрыла лицо ладонями, слёзы катились горячими потоками.
Эмбер, всё ещё дрожа от ярости, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и встала. В груди кипела злость, но под ней таилась тяжесть боли — боль от того, что её собственный отец не понимал и не хотел понять.
Она подошла к двери комнаты, где тихо сидел отец Лоры. Он всё так же находился в своём мире — полупустом, полу сломанном. Сидел в кресле, устремив взгляд в пустоту. Его руки лежали на коленях, сжав ткань брюк, а губы беззвучно шевелились, словно повторяя одно и то же.
Эмбер медленно опустилась рядом, коснулась его ладони и шёпотом сказала:
— Не волнуйтесь... я никуда не уйду. Я буду рядом столько, сколько нужно.
Он моргнул, будто с трудом возвращаясь в реальность, и выдохнул:
—надо забрать... она будет плакать...я опоздаю...
Эмбер прижала его ладонь к своей щеке, и глаза снова наполнились слезами. Она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться вслух.
— Я позабочусь о вас, слышите? — её голос сорвался. — Даже если все отвернутся... я не брошу вас.
С этими словами она встала, принесла ему одеяло, аккуратно укрыла, проверила лекарства на тумбочке и налила стакан воды. Её движения были решительными, хотя внутри всё ломалось.
Эмбер знала одно: даже если её собственная семья не примет этого выбора, она останется. Потому что у этого человека больше никого не осталось.
Этой ночью в доме стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов. Эмбер, усталая, дремала в кресле прямо в комнате отца Лоры. Она привыкла спать вполглаза, всегда настороженно прислушиваясь к каждому его вздоху, каждому движению.
И вдруг её сон оборвал странный звук. Сначала она подумала, что это просто он застонал во сне. Но когда открыла глаза, то увидела: тело старика выгнулось, его руки начали мелко дрожать, а губы судорожно открывались и закрывались, словно он пытался вдохнуть воздух. Его глаза закатились, и теперь виднелась лишь белизна.
— Господи! — выдохнула Эмбер и подскочила. — Эдгар!
Она подбежала, попыталась удержать его, но тело дрожало слишком сильно. Сердце Эмбер бешено заколотилось, в голове сразу вспыхнула одна мысль: «Скорая, нужно позвонить!»
Схватив телефон, она дрожащими пальцами набрала номер.
— Алло! Срочно, приезжайте! Приступ, он... он весь дрожит, глаза закатились! — её голос срывался на крик.
Минуты тянулись как вечность. Она пыталась держать голову Эдгара, приговаривая сквозь слёзы:
— Держитесь... пожалуйста, только держитесь, прошу вас...
Когда дверь распахнулась и вбежала бригада скорой, Эмбер отступила, вцепившись руками в волосы. Врачи действовали быстро — кто-то ставил капельницу, кто-то проверял пульс, другой готовил дефибриллятор. В комнате раздавались резкие команды, гул приборов, короткие электрические разряды.
— Раз, два, три... — напряжённо повторял врач, нажимая на грудь. — Давай ещё!
Эмбер стояла, прижавшись к стене, и шептала молитвы, даже не осознавая, что губы двигаются сами.
Но через десять минут тишина накрыла всё. Старший врач снял перчатки, устало посмотрел на Эмбер и тихо сказал:
— Мы сделали всё возможное... но сердце не выдержало. Сожалеем.
Эмбер застыла, словно в её груди что-то оборвалось.
Врач заполнил бумаги, произнёс сухо:
— Время и дата смерти — ... — и записал в бланк.
Эмбер не слышала слов, только гул в ушах.
Когда санитары вынесли тело на каталке, полностью накрыв белым одеялом, её ноги подкосились. Она опустилась на пол, не в силах пошевелиться. Белое полотно, закрывающее его, показалось ей страшнее любой темноты.
Дом погрузился в гнетущую тишину, и только шаги уносящих Эдгара эхом отдавались в коридоре.
Прошло несколько дней — и снова церковь, снова траурные одежды, снова та же угнетающая тишина. Казалось, время за кольцевалось: всё повторялось, словно в дурном сне. Люди собрались почти те же — родные, коллеги, несколько знакомые, соседи , друзья. Те же лица, те же усталые глаза, те же перешёптывания в стороне. Только теперь говорили о нём — о Эдгаре Блэйке.
Святой отец вновь читал молитвы, голос звучал гулко, будто отскакивая от стен. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то прикрывал лицо ладонью. Всё вокруг было пропитано горечью повторяющейся утраты.
И только Эмбер и Эдди выделялись на этом фоне. Они стояли рядом, будто каменные. Их глаза были сухими, лица спокойными. Не потому, что они не чувствовали — чувства давно выгорели, осталась лишь пустота. Три месяца спустя после смерти Лорый, боль стала их постоянным спутником, а похороны — привычным ритуалом. Их слёзы иссякли, и теперь они выглядели так, словно похороны стали для них обычным ритуалом, привычным, почти будничным.
Кто-то из присутствующих взглянул на Эмбер и подумал, что она бесчувственна. Но на самом деле внутри неё было такое молчаливое опустошение, что плакать уже не получалось. Она держала спину ровно, руки сложены перед собой, взгляд устремлён вперёд. Рядом стоял Эдди — такой же собранный, будто сдерживал себя из последних сил.
Каждое слово священника звучало как эхо предыдущих похорон. Та же молитва, та же тишина, та же земля, принимающая тело. Всё слилось в один бесконечный круг, в котором смерть стала не исключением, а привычной частью их жизни.
Когда гроб опустили в землю, люди снова начали бросать горсти земли, кто-то положил цветы. Эмбер и Эдди молча стояли, наблюдая за этим, как будто каждый день видели одну и ту же картину.
И в этой молчаливой собранности было больше трагедии, чем в самых горьких слезах.