Глава 50 «Память, что живёт в сердце»
Машина медленно катилось по пустой вечерней улице. Эмбер и Эдди сидели рядом, но казалось, что между ними пролегла пропасть. Ни один из них не произнёс ни слова. Только равномерный шум двигателя нарушал тягостную тишину. За окном дома и фонари плыли, как призраки, отражаясь в стекле, но они смотрели в одну точку, будто боялись взглянуть друг на друга.
Дом Блэйков встретил их мёртвой тишиной. Когда-то здесь звучал смех Лоры, тяжёлые шаги её отца, запах свежесваренного кофе. Теперь же воздух казался тяжёлым, застоявшимся, словно сам дом скорбел вместе с ними.
Эмбер первой переступила порог. Она обвела взглядом гостиную, где всё оставалось на своих местах — кресло, на котором любил сидеть Эдгар Блэйк, книги в шкафу, фотографии в рамках, вещи Лоры. Внутри сжалось сердце. Казалось, что вот-вот кто-то войдёт и нарушит эту тишину, но она знала — больше никто не войдёт.
— Нужно собрать их вещи, — наконец произнесла она шёпотом, словно боялась потревожить покой ушедших. — Раздать тем, кто нуждается... так будет правильно.
Эдди кивнул, но его глаза оставались пустыми. Он поднялся по лестнице в комнату Лоры. Каждый шаг отзывался в груди, как удар молота. Он открыл дверь, и всё вокруг ожило воспоминаниями: аккуратно сложенные тетради, книги с её пометками на полях, платье, висящее на спинке стула, и мягкая игрушка на кровати — та самая, с которой Лора не расставалась в детстве.
Эмбер вошла следом. Она взяла в руки одну из книг, провела пальцами по надписям, сделанным Лорой. Её горло сжало, но слёз больше не было — они высохли ещё на похоронах. Теперь осталась только пустота.
— Мы сделаем это вместе, — сказала она, стараясь держать голос ровным. — Чтобы всё, что осталось от них, послужило добру.
Они молча начали складывать вещи в коробки. Каждое платье, каждая книга, каждый предмет отзывались в памяти — и казались прощанием ещё раз. Дом наполнялся шорохом бумаги и звоном посуды, но всё это звучало так неуместно в этой гробовой тишине.
И всё же в этом тяжёлом молчании рождалась какая-то новая сила: они оба понимали, что должны сохранить память и передать её дальше, чтобы ни Лора, ни её отец не исчезли бесследно.
Эдди склонился над шкафом в гостиной, аккуратно перекладывая рубашки и костюмы Эдгара Блэйка в большие коробки. Его движения были медленными, будто каждый предмет одежды был хрупким, словно в нём всё ещё оставалась частичка хозяина. На его лице застыла маска сосредоточенности, но глаза выдавали боль — он не хотел признавать, что всё это теперь просто вещи.
Эмбер, тем временем, поднялась наверх в комнату Лоры. Она складывала её платья, аккуратно собирала учебники и тетради, а затем подошла к рабочему столу. Долго смотрела на него — словно видела перед собой саму Лору, сидящую здесь, склонившуюся над записями, улыбающуюся или задумчивую.
Взявшись за ручку тумбочки, она открыла верхний ящик. Канцелярия, старые тетради, несколько фотографий — ничего необычного. Но что-то заставило её наклониться ближе. Внутри боковой стенки ящика она заметила тонкую щель. Сердце сжалось. Осторожно потянув, она обнаружила скрытый отсек — тайный второй шкафчик, о существовании которого никто не знал.
Там лежал небольшой блокнот. Чёрная обложка, мягкая на ощупь, и на уголке — знакомый почерк. Эмбер раскрыла его... и дыхание перехватило.
На первой странице, красивыми, чуть небрежными буквами, было написано:
«100 причин полюбить его».
Листая дальше, она увидела список. Один за другим, пункт за пунктом: «Он всегда смеётся моим шуткам», «У него такие добрые глаза», «Он верит в меня, когда я сама в себя не верю»... Эмбер читала и ощущала, как сердце сжимается. Список обрывался на 53-м пункте. Дальше страницы были пусты.
Губы Эмбер дрогнули, и она невольно усмехнулась сквозь горечь, печально шепнув:
— Дура... Ты моя дурочка...
Она закрыла дневник, прижала его к груди на мгновение и вышла в коридор. Внизу Эдди всё ещё складывал костюмы Эдгара. Эмбер медленно подошла к нему, и голос её был тихим, но наполненным значением:
— Это... дневник Лоры.
Она протянула ему блокнот.
Эдди взял дневник из рук Эмбер неуверенно, словно боялся, что тот исчезнет у него в пальцах. Он провёл ладонью по обложке, и по лицу скользнула тень — он узнал почерк Лоры сразу. Сердце сжалось, в груди что-то защемило.
Он открыл страницу. Слова прыгали перед глазами, и каждая строчка была как удар.
Эдди зажал рот рукой, пытаясь сдержаться, но дрожь уже пробирала всё тело. Когда он дошёл до последних слов, обрывающихся на пятидесятом с небольшим пункте, он не выдержал.
— Господи... — выдохнул он, и голос сорвался.
Слёзы хлынули, горячие, обжигающие. Он прижал дневник к груди, словно в нём билась душа Лоры. Руки дрожали, плечи сотрясались. И наконец он рухнул на колени среди коробок с вещами, болезненно, судорожно рыдая.
— Она любила меня... — выдавил он сквозь рыдания. — Всегда... И я не смог... не смог её защитить!
Эмбер стояла рядом, не зная, как утешить. Она просто опустилась рядом, обняла его за плечи и позволила ему вырыдать всю боль, которую он так долго носил в себе.
Комната наполнилась его хриплыми рыданиями, и казалось, что вместе с ними уходила и часть души Лоры, застрявшая в этих стенах.
Эдди собирал воспоминания в голове, пытаясь смириться с мыслью, что всё, что они знали о ней, было лишь частью тайны, которую Лора унесла с собой. Никто так и не узнал истинной причины её смерти, никто не разгадал семейные тайны, которые она скрывала, и это оставалось неприкасаемым, словно запертой дверью в сердце.
Они жили дальше, но каждый их вдох и выдох, каждое решение и мысль сопровождались тихой тенью её памяти. Они улыбались, спорили, работали, заботились друг о друге, но внутренне оставались связанными с теми днями, когда всё ещё можно было повернуть время назад, когда можно было сказать слова, которые не успели сказать, когда можно было остановить мгновение, которое оказалось последним.
Так шли дни, недели, месяцы. Сердца их не исцелились полностью, но научились хранить боль и любовь одновременно. Они жили, продолжая идти по миру, но часть их навсегда осталась там — среди фонарей, по которым Лора бежала, среди дождя и ночи, среди её тихого, невысказанного смеха и тех записей, которые теперь остались лишь воспоминанием. И каждый раз, когда они смотрели друг на друга, в их взглядах отражалась и пустота, и свет, память о том, что они любили, потеряли и всё равно продолжали жить, несмотря на всё.
Конец.