100 Причин полюбить тебя

Отец Лоры стоял в оцепенении, пока слова доктора звенели в ушах, словно проклятие. Его дыхание стало рваным, грудь сдавило так сильно, что он не мог вдохнуть.

— Нет... — прошептал он, качнувшись вперёд. — Нет, это... это не может быть правдой...

Мир вокруг словно померк. Голоса Эмбер и Эдди звучали глухо, будто сквозь толщу воды. Коридор закружился перед глазами. Он сделал шаг, ещё один — и вдруг ноги подкосились.

С глухим стоном он рухнул прямо на холодный кафельный пол.

— Мистер Блэйк! — закричала Эмбер, бросаясь к нему.
— Помогите! — добавил Эдди, оборачиваясь к доктору.

Медсестры подбежали первыми. Одна ловко проверила пульс, другая уже разворачивала кислородную маску. Доктор резко приказал:
— Срочно в реанимацию! У него сильный стрессовый обморок!

И в тот миг, когда тело отца поднимали на каталку, Эмбер с ужасом поняла: эта ночь отнимает сразу двоих — дочь и отца.

Эмбер словно оцепенела, но внутри всё кипело. Боль переплелась с яростью, рвала её изнутри. Она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Почему... почему именно так?! — сорвалось с её губ. Голос дрожал, переходил то в крик, то в рыдание. — Доктора! Они должны были спасти её! Зачем вообще они... если не смогли?!

Она резко обернулась в сторону, будто перед ней стоял водитель, сбивший Лору:
— И он... он забрал у неё жизнь, просто одним ударом! Как он посмел?!

Эмбер дрожала всем телом, её плечи вздрагивали. Она ненавидела всё: себя за то, что не была рядом; Лору — за то, что та упрямо скрывала правду и действовала одна; весь мир — за то, что допустил такое.

— Она... ушла... — прошептала Эмбер, глухо, будто это слово было тяжёлым камнем. — Она ушла, и я ничем не смогла помочь.

Эдди осторожно коснулся её плеча, но Эмбер резко отстранилась. В этот момент ей казалось, что ничьи слова не могут унять боль.

Эмбер рыдала и гневалась, сжимая зубы, проклиная всех вокруг. Но рядом с ней Эдди замер, словно окаменев. Его взгляд был прикован к двери палаты, за которой Лоры больше не существовало.

Сердце разрывалось на куски, и он не мог вымолвить ни слова. Казалось, будто грудь сжимала невидимая рука, лишая воздуха.

— Она... — его голос сорвался, и он провёл ладонью по лицу, не замечая, что дрожит. — Она была всем для меня...

Его дыхание стало прерывистым. Внутри поднялась такая боль, что казалось — сердце просто не выдержит.

— Я... я любил её, — прошептал Эдди, едва слышно, словно боялся признаться в том, что теперь потерял навсегда. — Всем сердцем... всей душой... А теперь... теперь её нет...

Он сжал кулаки и ударил ими по стене коридора, даже не заметив крови на костяшках. В глазах стоял туман, мир рухнул.

Эмбер, всё ещё злая и обессиленная, на секунду взглянула на него — и в её гневе мелькнула боль, схожая с его. Оба понимали: они потеряли Лору, и ничто уже не вернёт её назад.

Они просто обнялись — так крепко, будто пытались удержать друг друга от падения в ту бездну, которую оставила после себя Лора. И в этом объятии слились их крик, их боль и их любовь к той, кого уже не было.

Спустя несколько минут к ним подошла медсестра. Её взгляд был усталым, сочувственным, но голос оставался сухим и сдержанным:
— Вы можете пройти. В палату, где... где она сейчас.

Коридор казался бесконечным, каждый шаг отдавался гулким эхом. Дверь распахнулась, и их впустили в небольшую палату — холодную, белую, с резким запахом антисептика.

В центре стояла кушетка. На ней лежала Лора. Белая простыня аккуратно прикрывала её до груди, лицо было бледным, почти прозрачным, а губы чуть приоткрыты, словно она просто спала. Казалось, стоит коснуться её руки — и она откроет глаза.

Эмбер не выдержала: упала на колени у изголовья, схватив её холодные пальцы.
— Нет... нет, Лора... это неправда... — её голос дрожал, срывался на всхлипы.

Эдди застыл рядом, словно боялся подойти ближе. Его сердце рвалось наружу, но он стоял, вцепившись в край кушетки, и смотрел на девушку, которая ещё вчера улыбалась ему.

Тишина палаты давила. Лишь их рыдания и тяжёлое дыхание нарушали этот мёртвый покой.

Доктор опустил взгляд и тихо произнёс, будто вынося приговор:
— Время смерти... 09:47 p.m.

Его голос прозвучал так буднично, что сердце Эдди сжалось. Для него это была трагедия, крик, конец всего. Для врача — лишь строка в отчёте.

Медсестра молча подошла к кровати. Осторожно, почти бережно, она закрыла Лоре глаза. Её веки дрогнули, словно в последний раз сопротивляясь вечному сну, и смиренно сомкнулись. Белая простыня легла на её тело, сначала прикрывая руки, потом грудь, и наконец — лицо.

— Нет... — сдавленно выдохнула Эмбер, делая шаг вперёд. — Не смейте! Оставьте её! Она ещё теплая, вы должны попробовать ещё раз!

Доктор повернулся к ней, устало качнув головой:
— Мы сделали всё возможное.

Эдди вцепился пальцами в край каталку, словно мог удержать её здесь, в этом мире. Его сердце билось так сильно, что в висках гулко стучало. Внутри всё кричало: «Нельзя... не сейчас... не так...». Но простыня уже скрывала её черты, оставляя лишь очертания силуэта.

Врач, избегая их глаз, сделал несколько записей в карте, ровно и хладнокровно, будто фиксировал не жизнь, а число. Потом тихо приказал:
— Подготовьте транспортировку в морг.

Эти слова ударили сильнее любого ножа. Морг. Значит, всё действительно кончено.

Медсёстры ловко и безмолвно действовали — будто всё это было отрепетировано до мелочей. Одна проверила пульс в последний раз, вторая аккуратно заправила простыню, прикрывая её плечи. В палате пахло антисептиком и чем-то невыносимо холодным — запахом конца.

Эмбер стояла, сжав кулаки, и в её глазах кипела ненависть. Она ненавидела всё — этих врачей, которые не спасли; того водителя, что отнял Лору; даже её саму — за то, что не догадалась, не остановила, не помогла.
— Вы должны были спасти её! — выкрикнула она, но её голос утонул в холодной тишине.

Эдди же молчал. Его сердце разрывалось. Та, кого он любил всем существом, теперь лежала под белым саваном. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается безвозвратно.

Когда каталку повезли по коридору, белая ткань слегка дрогнула от движения воздуха, и это зрелище стало невыносимым. Для Эмбер и Эдди этот звук колёс по плитке был как траурный марш — последний аккорд ночи, которая отняла у них всё.

Тело Лоры аккуратно переложили на каталку, накрытое белой простынёй до самых пят. Медсёстры привычными, слаженными движениями закрепили её ремнями, чтобы при транспортировке она не соскользнула.

Колёса тихо заскрипели по кафельному полу, звук отдавался гулким эхом в пустом коридоре. Два санитара взялись за каталку и повезли её вперёд, к лифту, ведущему в подвал.

Двери распахивались одна за другой, пропуская их путь. Белая ткань оставалась неподвижной, создавая впечатление, будто под ней лишь тень, а не человек.

Когда каталка въехала в лифт, лампы на потолке отразились на металлических дверях, и холодный блеск стали подчёркивал молчаливую торжественность момента. Двери сомкнулись со стальным звоном.

И тишина вновь воцарилась в коридоре.

Лифт опустился в самый нижний этаж. Металлические двери открылись, и холодный воздух морга ударил в лицо санитаров. Здесь пахло стерильностью, железом и чем-то едва уловимо сладковатым — запах, который трудно спутать с чем-то другим.

Каталка выехала в полутёмное помещение. Белые кафельные стены отражали тусклый свет ламп, и каждая тень казалась острой и тяжёлой.

Санитар и медсестра привычными движениями перенесли тело на высокий металлический стол. Простыню аккуратно расправили, убедившись, что всё закрыто и ничего не нарушает порядок.

Доктор в белом халате открыл журнал учёта. Его голос прозвучал сухо, почти механически:
— Пациентка: Блэйк Лора. Женщина, двадцать три... лет. Причина поступления: дорожно-транспортное происшествие. Время смерти — ... часов ... минут.

Медсестра чётко занесла слова в бумагу, ставя подпись.

После этого тело накрыли новой, чистой тканью и переместили на специальную каталку с колесами. Санитар направил её к холодильным камерам — высоким металлическим ячейкам, скрытым за тяжёлой дверью.

Щелчок замка, мягкий скрип полозьев. Тело Лоры осторожно вдвинули внутрь, словно возвращая в вечный покой. Металлическая дверца захлопнулась, и морг вновь наполнился гулкой, вязкой тишиной.

Каталка скрипнула, нарушив тягучую тишину коридора. Белая простыня скрывала хрупкое тело Лоры, лишь очертания напоминали о том, что под ней ещё недавно жила душа.

Эмбер и Эдди стояли в стороне, словно окаменевшие. Их взгляды невольно тянулись за движением каталку, за каждым тяжёлым шагом санитаров. Казалось, с каждым метром расстояния они теряли ещё одну частичку Лоры.

Эмбер стиснула зубы, ногти вонзились в ладони так сильно, что боль пробила оцепенение. В груди всё кипело от ярости и бессилия. Она смотрела на простыню, и внутри всё кричало: «Нет! Верните её! Не смейте так просто уносить!»

Эдди не мог вымолвить ни слова. Сердце глухо билось где-то в горле, дыхание сбивалось. Он чувствовал, будто вместе с каталкой уводят и его собственную жизнь. В глазах стояли слёзы, но он не позволял им упасть — только щеки горели, словно от ожога.

Они вдвоём молча смотрели, как двери в конце коридора закрылись за санитарами, и коридор снова погрузился в гнетущую тишину.

В этот миг Эмбер и Эдди поняли: Лора ушла окончательно, и им остаётся лишь пустота.

Голос Эмбера был сорванный, дрожащий, будто каждое слово давалось с болью:

— Всё... всё кончено... — она закрыла лицо руками, пальцы дрожали. — Мы потеряли её.

Эдди стоял рядом, не отрывая взгляда от дверей, за которыми исчезла каталка. Слова словно застревали в груди, и только после долгой паузы он выдохнул:

— Я... я не могу в это поверить... — его голос сорвался на хрип. — Она... она обещала, что всё в порядке. Она улыбалась мне, скрывала всё... а я поверил.

Эмбер резко подняла глаза на него, в них горела боль и злость:

— Мы оба поверили! Мы оба были слепыми! Она всё время что-то скрывала... и мы ничего не сделали! — голос её дрогнул, и слёзы прорвались наружу. — А теперь... теперь уже поздно.

Эдди шагнул ближе, будто хотел её успокоить, но сам был на грани. Его руки дрожали, губы сжимались в тонкую линию.

— Я должен был защитить её... любой ценой— произнёс он глухо, почти шёпотом. И теперь это сердце разрывается, потому что её больше нет.

Эмбер замолчала, всхлипнула и отвернулась, прижимая кулаки к груди. Они оба стояли рядом, но каждый утопал в своей боли.

Дом Лоры погрузился в тягостную тишину. Занавески были задвинуты, свет приглушён, и даже воздух, казалось, пропитался скорбью. Эмбер и Эдди сидели за большим столом, который раньше собирал их всех для весёлых разговоров. Теперь же он был завален бумагами: свидетельство о смерти, документы для кладбища, списки того, что нужно заказать.

Эмбер, сжав руки в кулаки, пыталась сосредоточиться на делах, но каждая строка на бумаге разрывала её сердце.
— Гроб, цветы, чёрные ленты... — тихо перечисляла она, словно автомат, но голос дрожал. — Это всё должно быть идеально. Она заслуживает лучшего.

Эдди стоял у окна, не находя себе места. В его руках дрожала зажжённая сигарета, но он даже не сделал ни одной затяжки — просто держал, как будто это могло его успокоить.

Эмбер резко отодвинула бумаги, с болью глядя на него:
— Но теперь у нас нет выбора. Всё, что мы можем, — это проводить её достойно.

Они вместе поехали в ритуальное агентство. Там, среди холодных витрин и бездушных каталогов, мир окончательно рухнул. Выбирать венок для Лоры было пыткой. Каждая белая роза, каждый чёрный траурный платок казались издевкой над её жизнью.

Когда пришло время решать, в каком платье её похоронят, Эмбер не выдержала.
— Пусть будет то голубое... — прошептала она, прикрыв лицо ладонями. — Она его любила...

Эдди кивнул, но взгляд его оставался пустым. Он чувствовал, что с каждой такой мелкой деталью его сердце ломается ещё сильнее — словно похороны отнимали у него Лору по кусочкам, окончательно и бесповоротно.

Ночь перед похоронами была самой тяжёлой. Часы на стене тянулись мучительно медленно, но Эмбер и Эдди не могли заснуть.

Эмбер сидела в комнате Лоры. На кровати всё было так, как в тот день, когда она ушла: книги на тумбочке, плед небрежно брошен на стул, чашка с засохшими разводами от чая. Она провела ладонью по подушке и не выдержала — рыдания прорвались, сотрясая её хрупкое тело.
— Почему, Лора... почему ты всё скрывала?.. — всхлипнула она, словно надеясь, что тишина ответит.

Эдди не заходил в комнату. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и курил одну сигарету за другой. Его пальцы дрожали, и с каждым вдохом он чувствовал, как сердце сжимается. Ему казалось, что если он перестанет курить, то просто задохнётся от боли.

Чуть позже они встретились на кухне. Эмбер с покрасневшими глазами, Эдди с осунувшимся лицом. На столе стояла заваренная, но так и не выпитая чашка кофе.

— Завтра мы простимся... — сказала Эмбер тихо, глядя в никуда. — Завтра всё станет окончательным.

Эдди сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Для меня это не станет окончательным. Я не смогу её отпустить. Никогда.

Эмбер закрыла глаза, прижала ладонь к груди, будто пытаясь сдержать разрывающее сердце.
— Нам придётся. Но знаешь... — её голос сорвался, — я не прощу себя никогда.

И в эту ночь они оба так и не сомкнули глаз. Каждый переживал её по-своему, но боль была одна — тяжёлая, удушающая, лишающая дыхания.

День похорон Лоры словно застыл во времени. С утра над городом нависло тяжёлое серое небо, солнце так и не показалось из-за густых туч. В воздухе чувствовался сырой холод, как будто сама природа скорбела вместе с людьми.

К дому Блэйков начали собираться люди. Приходили родственники со стороны отца, многие из которых специально приехали издалека. Прибывали коллеги мистера Блэйка — серьёзные мужчины и женщины, привыкшие к деловым костюмам и чётким разговорам, но сегодня они выглядели растерянными и подавленными, словно не знали, как вести себя перед лицом чужого горя. Сотрудники VOGUE, где работала Лора, тоже пришли почти в полном составе: её коллеги, редакторы, фотографы, даже те, кто знал её лишь мельком, — все хотели отдать последний долг памяти. Среди толпы выделялись несколько ребят из университета, её близкие друзья, с которыми она часто смеялась, строила планы, обсуждала будущее. Их лица теперь были искажены слезами, они держались вместе, словно боялись потерять друг друга.

Толпа с каждой минутой становилась всё больше. Шёпот, приглушённые вздохи, редкие всхлипывания заполняли двор. Но поверх этого стояла тяжёлая, вязкая тишина, в которой звуки казались неестественными и ненужными.

Отец Лоры сидел чуть в стороне, в инвалидной коляске. Он выглядел так, словно жизнь полностью покинула его. Бледный, осунувшийся, с застывшим лицом, он был похож на безжизненный манекен. Его руки безвольно лежали на коленях, пальцы слегка дрожали, но взгляд был пустым, мёртвым. Он не смотрел ни на людей, ни на гроб, ни на происходящее вокруг. В его глазах не отражалось ничего — ни боли, ни слёз, ни гнева. Будто он умер вместе с дочерью и теперь лишь тело оставалось среди живых. Никто не смел к нему подойти: он казался хрупким, разбитым, как тонкое стекло, которое при малейшем прикосновении рассыплется в прах.

Эмбер стояла рядом с Эдди. Её глаза были красными и опухшими от бессонных ночей и непрекращающихся слёз. Взгляд её был рассеянным, словно она смотрела сквозь людей, не замечая их. Она напоминала потерянного ребёнка, которого внезапно лишили дома, семьи и всего, что было дорого. Её губы дрожали, дыхание было прерывистым. Временами она сжимала руки в кулаки, словно пытаясь удержать себя от истерики.

Эдди стоял рядом, не отпуская её плечо. Он чувствовал, как она едва держится, и сам боялся рухнуть вместе с ней. Его сердце раскалывалось — не просто от потери, а от ощущения бессилия. Девушка, которую он любил всей душой, была теперь в этом гробу, и ничто не могло вернуть её. Внутри у него бушевал ураган боли и ярости, но снаружи он был неподвижен, словно застывшая статуя. Только его глаза выдавали то, что происходило в душе: они были наполнены такой мукой, что даже самые стойкие люди в толпе опускали взгляд, не в силах выдержать этого.

Когда гроб вынесли из дома, наступила тишина — такая глубокая, что даже ветер перестал дуть. Люди, собравшиеся внизу, инстинктивно раздвинулись, давая дорогу. Женщины зарыдали громко, мужчины низко склонили головы. Кто-то приложил ладонь к груди, кто-то перекрестился. Каждый ощущал, что уходит не просто молодая девушка, а вместе с ней — свет, надежда, будущее.

Эмбер и Эдди стояли, глядя, как шестеро мужчин медленно несут чёрный лакированный гроб, украшенный белыми лилиями. Каждый шаг отдавался в сердце гулким ударом. Эмбер задыхалась от рыданий, её руки дрожали так сильно, что Эдди пришлось обнять её, чтобы она не упала. Сам он смотрел прямо вперёд, не в силах отвести взгляд. Казалось, каждое движение носильщиков вырывает из него по кусочку сердца.

Отец Лоры остался неподвижным. Лишь одна его слеза скатилась по щеке, но он даже этого не заметил.

Похоронная процессия добралась до кладбища. Ветер шумел в верхушках деревьев, словно сам небосвод скорбел вместе со всеми. Люди выстроились полукругом вокруг свежевырытой могилы. Тишина стояла такая, что слышно было, как капли дождя падали на сырую землю.

Святой отец в чёрной рясе выступил вперёд. Его лицо было серьёзным, голос — низким, уверенным и одновременно мягким. Он поднял руки и начал говорить:

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы проститься с дочерью, подругой, коллегой, сестрой по духу — Лорой Блэйк. Её уход стал ударом для всех нас. Но даже в этой печали мы должны помнить: свет её души не исчезает. Он остаётся в наших сердцах, в каждом воспоминании, в каждом добром слове, что она сказала, в каждой улыбке, что подарила. Мы, живые, должны хранить её свет и нести его дальше. Да утешит Господь каждого из вас, да даст силы её родным и близким. А её душа да обретёт вечный покой и свободу.

Он перекрестился и склонил голову. Люди вокруг сделали то же самое — кто-то с молитвой, кто-то с безмолвным плачем.

После его слов наступила пауза, тяжёлая, пронзительная. В этот момент к священнику шагнула Эмбер. Её голос дрожал, но в глазах был такой огонь, что никто не смел отвлечься. Она глубоко вдохнула и сказала:

— Лора... — её голос едва не сорвался. — Ты была не просто моей подругой. Ты была моим светом. С тобой даже обычные дни становились ярче. Ты умела смеяться так, что хотелось смеяться вместе с тобой. Ты умела поддерживать так, что любое горе казалось не таким страшным. И теперь... теперь мне кажется, что с твоим уходом всё вокруг стало темнее. — Она сделала паузу, задыхаясь от слёз. — Но я обещаю тебе: я не позволю этому свету исчезнуть. Я буду носить его в себе, и каждый день, который я проживу, будет в память о тебе. Ты всегда будешь рядом, Лора. Всегда.

Эмбер закрыла глаза, и слёзы потекли по её щекам. В толпе раздались всхлипы. Даже самые сдержанные мужчины не смогли удержать тяжёлого вздоха.

Гроб медленно начали опускать в землю. Звуки канатов, натягивающихся под весом, резали уши. Люди, стоявшие ближе, опустили головы ещё ниже. В этот миг казалось, что весь мир задержал дыхание.

Земля вокруг свежей могилы была сырой и темной, словно сама природа оплакивала потерю. Канаты медленно спускали гроб вниз, и каждый скрип отдавался эхом в сердцах присутствующих. Толпа стояла неподвижно, словно заколдованная этим мгновением. Лишь редкие всхлипы и шорох одежды нарушали тишину.

Когда гроб коснулся дна, священник поднял крест и произнёс заключительные слова молитвы. Его голос звучал торжественно и скорбно, будто соединяя земное и небесное:

— Из земли ты вышла, в землю возвратишься... но душа твоя, чистая и светлая, будет пребывать в вечности.

Мужчины, стоявшие рядом, взяли по горсти земли и первыми бросили её вниз. Тяжёлые комья глухо ударялись о крышку гроба, оставляя звук, от которого сжималось сердце. Этот звук — окончательный, бесповоротный — будто ставил печать на случившемся.

Один за другим люди подходили к могиле. Родственники, коллеги, друзья. Кто-то кидал землю, кто-то — цветы. Красные розы, белые лилии, жёлтые хризантемы ложились сверху, создавая пестрое покрывало скорби.

Эмбер медленно подошла к краю могилы, опустилась на колени и положила белую розу. Её губы беззвучно шевельнулись — последняя прощальная молитва, обращённая только к Лоре.

Толпа постепенно редела. Кто-то отходил молча, кто-то тихо шептал слова соболезнования. Но тяжесть не рассеивалась, она только сгущалась в воздухе, давя на каждого, кто ещё оставался.

Когда могильщики начали засыпать яму землёй, серые облака на небе разорвались, и первые крупные капли дождя упали на лица собравшихся. Казалось, небеса плакали вместе с ними.

Дождь становился всё сильнее. Зонты раскрывались один за другим, люди, кутаясь в плащи и пальто, медленно расходились от могилы. Шёпот голосов стихал, шаги удалялись, и вскоре вокруг свежего холма остались лишь несколько человек. Последними уехали коллеги отца и представители VOGUE, тихо пожав руки и склонив головы в прощальном поклоне.

Тишина накрыла кладбище. Только звук дождя и редкий гул грома разрывали серую пустоту.

Отец Лоры всё ещё сидел в коляске, неподвижный, словно вырезанный из камня. Его лицо побледнело до мраморной белизны, губы дрожали, но ни слова не сорвалось. Он смотрел на свежую насыпь, как будто пытаясь пробиться сквозь землю, туда, где теперь покоилась его дочь.

Эмбер стояла рядом, её пальцы сжимали ручку коляски, костяшки побелели от напряжения. В её глазах больше не было слёз — они иссякли. Теперь это был взгляд потерянного ребёнка, который никак не может понять, почему жизнь так жестоко забрала у неё самое дорогое.

— Мы остались одни, — прошептала она, едва слышно, и её голос затонул в шуме дождя.

Могильщики, завершив работу, удалились. Влажная земля уже скрыла гроб под толстым слоем, и только венки и цветы создавали яркие пятна среди серого мрака.

Священник, склонив голову, тихо перекрестился и ушёл, оставив их вдвоём.

Отец Лоры, словно очнувшись, наконец выдохнул хрипло, болезненно:

— Мне... мне нужно забрать Лору из садика... если я не приду вовремя, она будет плакать... Она всегда ждала меня у окна... всегда махала рукой...

Эмбер замерла, услышав эти слова. Слёзы сами хлынули по её щекам. Она наклонилась, обняла отца, прижимая его голову к своему плечу.

— Нет... — прошептала она сквозь рыдания. — Нет, её больше нет... её нет, слышите?

Слова рвались наружу, ломая сердце. Она плакала навзрыд, сотрясаясь всем телом, а в руках держала человека, который тоже утратил всё, что у него было.

Отец Лоры больше не сопротивлялся. Его губы беззвучно шептали имя дочери, снова и снова, пока дождь хлестал по их спинам, словно подтверждая жестокую правду.

Чуть поодаль стоял Эдди. Он молчал, но в груди что-то сжалось так сильно, что дышать стало невозможно. Его глаза налились слезами, и он больше не смог сдерживаться — слёзы потекли по лицу, обжигая кожу.

Он закрыл лицо ладонями, но плач был уже громким, беззащитным. В тот миг он понял: никогда больше не услышит её смех, не увидит её взгляда, не прикоснётся к её руке.
— Лора... — выдохнул он дрожащим голосом.

Его плечи дрожали, слёзы падали на холодную землю. Эдди плакал так же отчаянно, как отец и Эмбер, потому что вместе с Лорой умерла часть его самого.

Когда последние гости покинули кладбище, тишина опустилась на свежую могилу. Лишь ветер перебирал кроны деревьев и носил с собой запах увядших цветов и сырой земли.

Могила Лоры выделялась среди других — новая, ещё не тронутая временем. На ней возвышался гладкий надгробный камень из тёмного мрамора, словно кусок ночи, застывший в земле. Камень был холодным, строгим и одновременно безмолвно величественным.

Вокруг него люди оставили горы цветов. Красные розы, белые лилии, нежные ромашки — всё это лежало у подножия, словно живая стена из лепестков, укрывающая её покой. Ветер трогал бутоны, и они качались, будто склонялись в последнем прощании.

На камне золотыми буквами было выбито:

ЛОРА БЛЭЙК
05.10.1997 — 17.10.2020

Вечно в наших сердцах.

Ниже тянулась короткая строка, словно шёпот её души:
Она сияла, пока жила, и свет её не погаснет никогда.

Молодая жизнь — всего двадцать три года. Цифры казались издевательски малыми рядом с тяжестью утраты.

Сырые листья ложились на камень, а дождь смывал последние следы похоронной процессии. И теперь только тёмное небо, безмолвные цветы и надгробие хранили её имя, её годы и её судьбу.