100 Причин полюбить тебя

На улице стояла тяжёлая, вязкая прохлада. Воздух был холодным и сыроватым, будто предвещал скорый дождь. Небо затянули тучи, серые и плотные, готовые пролиться тяжёлым ливнем в любую минуту. С каждым порывом ветра казалось, что тьма сжимается сильнее, а мир вокруг теряет последние краски.

Лора бежала, спотыкаясь о собственные шаги. Лёгкие с трудом ловили воздух, каждое дыхание отдавалось болью в груди. Ноги дрожали, словно налились свинцом, и едва слушались её. За весь день она не переставала спасаться бегством — от голосов, от машины, от чужих шагов, от его взгляда, который преследовал её везде.

Солнце давно скрылось за горизонтом, и теперь улицы погрузились в сумрак. Тьма расползалась по углам домов, в окнах гасли огни. Лишь фонари ярко горели на пустынных аллеях, их холодный свет ослеплял и в то же время спасал, напоминая далекие звёзды на тёмном небе. Но для Лоры этот свет был чужим — он лишь подчеркивал её одиночество среди каменных стен.

Каждый шаг отдавался гулом в висках. Сердце билось неровно, сбивчиво, словно само пыталось вырваться и убежать от того ужаса, который не давал ей покоя. Она понимала: силы на исходе. Ноги готовы были предать её в любую секунду.

Лора сжала к груди шкатулку, как последнюю опору, и, задыхаясь, прошептала сама себе:
— Ещё чуть-чуть... только чуть-чуть...

Лора спотыкалась, её дыхание становилось всё прерывистей. В груди будто стоял камень, не давая сделать вдох до конца. В голове гулко стучала одна мысль: беги, только беги. Но тело уже не подчинялось.

Асфальт под ногами был влажным, скользким, словно город сам хотел остановить её. Тени домов вытягивались, сливаясь с густой темнотой улицы. Где-то далеко хлопнула дверь, и звук разнёсся так громко, будто это был выстрел. Лора вздрогнула, ускорила шаг, почти падая вперёд.

Фонари гудели над её головой, и их свет резал глаза. Казалось, они не спасают, а высвечивают её бег, выдавая её присутствие каждому шагу в ночи. С каждым новым вдохом Лора чувствовала, как силы окончательно покидают её.

Она выбежала на перекрёсток. Дорога перед ней казалась пустой и безжизненной, только редкие капли дождя начали падать на холодный асфальт. Сердце колотилось, гул в ушах заглушал всё вокруг.

И вдруг... резкий свет. Яркий, ослепительный, белый — фары машины вынырнули из тьмы, как два раскалённых глаза. Время будто замедлилось. Лора успела вскинуть руки, крепче прижать к груди шкатулку. Лёгкий крик сорвался с её губ, но он потонул в реве мотора.

Удар. Тело взлетело в воздух, словно безжизненная кукла, и рухнуло обратно на мокрый асфальт.

Фонари продолжали гореть над улицей, холодные и безразличные, будто звёзды, наблюдающие с высоты за падением человека, чья история оборвалась в одну секунду.

Шкатулка выскользнула из её рук в тот миг, когда тело ударилось о землю. Она со звоном ударилась об асфальт и покатилась в сторону, оставляя на своей старой, потемневшей поверхности новые глубокие царапины. Звук её падения разорвал ночь, словно напоминание судьбы: всё началось с неё — и ею же закончилось.

Лора лежала неподвижно. Губы приоткрыты, дыхание оборвано, глаза застыли, отражая мёртвый свет фонарей. Дождь усилился, капли били по её лицу, смывая последние следы жизни. Сердце остановилось, и тишина сжала улицу, словно весь мир на миг замер.

Машина, сбившая её, встала чуть поодаль. Скрип тормозов пронзил ночь, дверь распахнулась, и из неё вышел тот самый мужчина. Его шаги звучали гулко, уверенно, и каждый стук каблуков отдавался эхом в пустоте. Фары подсвечивали его лицо, делая его маской — без жалости, без тени сомнения.

Он наклонился, поднял шкатулку и задержал взгляд на её поверхности. Лёгкая, едва заметная улыбка коснулась его губ, но в ней не было радости — только холод победы.

— Наконец-то... — прошептал он, будто не ей, а ночи, дождю или самому себе.

Его тень закрыла Лору, длинная и безжалостная. Он посмотрел на девушку ещё раз, но в его взгляде не было ни боли, ни сожаления. Лишь констатация факта: она — преграда, а преграды рано или поздно исчезают.

— Прости, — сказал он глухо, ровно, словно читая чужую фразу. — Я не хотел, чтобы всё обернулось так... Но нить твоей судьбы оборвалась здесь.

Он прижал шкатулку к груди, развернулся и пошёл к машине. Фары вспыхнули, прорезая туман и дождь, и вскоре свет вместе с гулом мотора растворился в темноте.

Оставшись одна, Лора лежала среди мокрого асфальта. Дождь хлестал, фонари мерцали, и казалось, сама ночь скорбит о ней. И всё же, там, где блеск фонарей отражался в её застывших глазах, словно теплился призрачный отблеск — намёк на то, что история Лоры ещё не сказала последнего слова.

Холод медленно затекал в тело, превращая руки и ноги в чужие, неподвластные. Лора лежала на мокром асфальте, и дождь бил по её лицу, словно сама ночь оплакивала её. Каждое дыхание давалось всё тяжелее, грудь поднималась с усилием, а мир вокруг размывался, словно растворяясь в темноте.

В памяти всплыло лицо матери. Такое родное — усталые глаза, мягкая улыбка, руки, пахнущие лаванды и теплом.
«Мама... прости. Я подвела тебя. Я должна была сберечь документы... должна была защитить то, что доверено... но я потеряла всё. Я потеряла и тебя...»

Боль в груди сжала сердце сильнее, но вместе с ней пришёл новый образ. Отец. Его сильные руки, крепкие плечи, за которыми всегда можно было спрятаться от бед. Его редкая, но настоящая улыбка.
«Папа... если ты узнаешь, что я больше не вернусь... как ты это переживёшь? Ты всегда был опорой для меня, а я... я ухожу, бросаю тебя одного. Прости меня... прости, папа...»

И тут в её сознании вспыхнуло имя, от которого боль стала невыносимой. Эдди. Его голос, его взгляд, всё то, что она скрывала от него.
«Если бы я только рассказала тебе правду... Если бы доверилась... Ты бы защитил меня, я знаю. Я не лежала бы здесь одна. Но я решила быть сильной сама. Я дура. Какая же я глупая...»

Внутри всё дрогнуло, когда в памяти возникла Эмбер. Её смех, звонкий, когда-то такой близкий, почти сестринский.
«Почему я не пошла к тебе... Почему мы не помирились? Почему я позволила нашей гордости встать между нами? Теперь слишком поздно... Ты была моей лучшей подругой... и я потеряла тебя ещё раньше, чем потеряла жизнь...»

И последним — тётя Сильви. Её добрые глаза, мягкий голос, запах дома и уюта.
«Я не провела с тобой достаточно времени... всегда находились дела, слова „потом"... А теперь больше нет „потом". Всё, что у нас было, — это прошлое, и я упустила шанс быть рядом. Прости меня...»

Слёзы смешивались с дождём. Её губы дрогнули, и едва слышно сорвалось последнее:

— Тупица... я всё делала одна... думала, что смогу...

Мир вокруг стихал. Фонари плавали в её взгляде, превращаясь в тусклые звёзды. Мысли обрывались одна за другой, пока не наступила тишина — глубокая, окончательная.

И в этой тишине остались лишь её несказанные слова и сожаления, которые никогда не услышит ни мать, ни отец, ни Эдди, ни Эмбер, ни тётя Сильви.

Холодный воздух рвал лёгкие, каждое дыхание давалось с таким трудом, будто сама жизнь выскальзывала из неё вместе с каждым вздохом. Мир плыл перед глазами, размытый дождём и огнями фонарей, превращавшихся в неясные световые пятна. Лора лежала на мокром асфальте, и в груди разливалось чувство пустоты, тяжёлое и обречённое.

Но внезапно — словно окно открылось в другой мир — в её сознании вспыхнуло воспоминание. Тёплое, ясное, наполненное запахом родного дома.

...Мать сидела у окна, в руках кружка с горячим чаем. Её глаза, усталые, но по-прежнему светлые и добрые, смотрели на Лору с той безусловной любовью, которую ничто не могло разрушить.
— Лора, пообещай мне, — тихо сказала она тогда, — что если станет тяжело, ты не замкнёшься. Ты скажешь. Ты позволишь кому-то быть рядом.

Лора тогда лишь улыбнулась, отмахнулась — молодая, гордая, думающая, что справится со всем одна. Сейчас же, лёжа на холодной земле, она мысленно протянула руку к матери и прошептала в пустоту:
«Мама... прости меня. Я не справилась. Я сделала всё не так».

Её мысли метались, словно обрывки старых писем, унесённых ветром. Перед глазами мелькнул отец — строгий, молчаливый. Она представила, как он узнаёт о её смерти, как взгляд его станет ещё тяжелее, а сердце сломается. «Папа, прости... я подвела тебя. Ты всегда верил, что я сильная. Но я... просто глупая девчонка».

Всплыл образ Эдди — его тёплая улыбка, его руки, которые могли бы удержать её, если бы только она доверилась ему. «Эдди... если бы я рассказала тебе всё... я бы не лежала сейчас здесь. Ты бы спас меня. А я... я была трусихой. Я всё скрывала».

И последним ударом в сердце — воспоминание об Эмбер. Их детская дружба, их смех, их внезапная ссора, обида, оставшаяся не проговорённой. «Эмбер... если бы я хоть раз набралась смелости и сказала, что скучаю... что мне нужна ты рядом... Может, всё было бы иначе. Может, я не уходила бы вот так, одна».

Слёзы, смешанные с дождём, скатывались по её лицу. Последней мыслью стала тётя Сильви: добрые руки, запах выпечки, её тихое «береги себя». Лора застонала — не от боли, а от сожаления: «Прости, тётя... я не успела... я не вернулась... я потеряла время».

Мир начал угасать. Свет фонарей дрожал и гас, превращаясь в бесконечную темноту.

А реальность хлынула снова. Издалека по дороге мчалась машина, и, заметив неподвижное тело на асфальте, водитель резко ударил по тормозам. Скрип шин разорвал тишину, воздух наполнился запахом жжёной резины. Дверь с треском распахнулась, и мужчина, бледный, с расширенными от ужаса глазами, бросился к девушке. Он понял — она умирает. Его руки дрожали, когда он судорожно достал телефон и тут же набрал номер.

— Алло?! — его голос срывался на крик. — Срочно! Тут авария! Девушка... она лежит на дороге! Я сбил её!

Он пытался нащупать её пульс, но сердце уже молчало. Паника давила ему на грудь, дыхание рвалось наружу.

— Господи... она совсем не двигается... — голос дрогнул. — Высылайте скорую! Пожалуйста!

Фонари освещали дождь, пролившийся на пустую улицу. И только тишина, нарушаемая его сбивчивыми словами, свидетельствовала о том, что жизнь уже покинула Лору.

Сирена взвыла, словно крик отчаяния самой ночи. Красные отблески метались по стенам домов, рвали тьму на куски, отражались в блестящих от дождя лужах, как кровавые капли на холодном камне.

Скорая врезалась в пространство улицы, и уже через секунды двери хлопнули. Двое медиков склонились над Лорой. Их движения были резкими, быстрыми, но в каждой секунде чувствовалась тревожная спешка.

— Пульс слабый... но есть! — хрипло бросил один, прикладывая маску к её бледным губам.

Холодные руки осторожно проверяли её тело, словно пытаясь удержать жизнь, готовую выскользнуть, как вода сквозь пальцы. Монитор издал первый писк, неровный, дрожащий, будто сердце Лоры отозвалось издалека, из какой-то иной реальности, где она ещё боролась.

— Держится... пока держится! — почти выкрикнул фельдшер.

Её подняли на носилки, пристегнули ремнями, и дождь упал тяжёлыми каплями, будто сам небосвод плакал над её телом. Лора, неподвижная, казалась сломанной куклой, но в уголках её ресниц ещё блестела влага — жизнь не уходила окончательно.

Двери скорой захлопнулись с гулом, сирена взвыла вновь, и машина рванула вперёд, разрывая дождливую ночь.

Внутри — тишина, нарушаемая только ритмичным писком аппарата. Линия то резко падала, то снова оживала рывком, как дыхание, которое цепляется за каждую секунду.

— Держись... слышишь, девочка? — прошептал медик, склонившись к ней. — Мы не дадим тебе уйти.

И словно в ответ, её сердце дрогнуло сильнее, раздавшийся писк стал чуть громче. Она была на грани, где шаг в сторону — вечная тьма, но другой шаг — возможность вернуться.

Скорая мчалась сквозь город, и сама ночь, казалось, замерла, ожидая ответа.

Двери приёмного покоя распахнулись с грохотом, носилки вкатилась внутрь, и яркий свет больничных ламп безжалостно разорвал ночную тьму, окутавшую Лору. В коридоре запахло антисептиком, тревогой и металлом.

— Срочно! Критическое состояние! — громко бросил фельдшер, катя носилки рядом с хирургами. Его голос дрожал, но не от страха — от осознания, что время уходит. — Сбила машина, потеря сознания на месте! Перелом шейного отдела, подозрение на ребро, сильная кровопотеря. Пульс нестабильный, дыхание слабое!

Хирург, высокий мужчина в маске, шагнул ближе, взгляд его был холодно-резким, будто сталь скальпеля. Он наклонился, проверил пульс, затем резко выпрямился:

— В операционную, быстро! Подключить кислород, готовить аппарат ИВЛ! — его голос звучал так, словно сам не позволял смерти приблизиться.

Медсестра, бледная, но собранная, придерживала капельницу и следила за аппаратами.

— Свяжитесь с её родными немедленно, — приказал хирург, даже не поднимая глаз от Лоры. — Пусть будут готовы ко всему.

— Да, доктор, — кивнула медсестра и поспешно исчезла в коридоре, уже набирая номер.

Лору вкатили в стерильное пространство операционной. Белые стены, острый свет ламп — всё вокруг казалось слишком ярким, слишком жестоким для её бледного, почти прозрачного лица. Аппараты оживали тревожными звуками: писк, треск, быстрый стук клавиш.

— Давление падает! — крикнула медсестра.

— Держите её! — хирург рывком надел перчатки, готовясь к борьбе. — Мы её не потеряем.

И в этот момент Лора казалась подвешенной между двумя мирами — тем, что уходил, и тем, что мог ещё принять её обратно.

В операционной царил леденящий холод стерильности. Свет софитов бил прямо в лицо Лоре, делая её бледность почти прозрачной. Аппараты вокруг мерно пищали, но каждый сбой в звуке отзывался эхом в груди у всех присутствующих.

— Давление нестабильно! — крикнула медсестра, глядя на экран.

— Держите его в норме! Быстро, я сказал! — голос хирурга был резким, стальным, без права на сомнение.

Он склонился над Лорой, его руки двигались уверенно и точно, хотя вокруг кипела паника. Переломанное ребро угрожало лёгкому, кровь заполняла дыхательные пути.

— Отсос! — приказал он. — Я не дам ей утонуть в собственной крови!

Ассистентка поспешно подала инструмент. Звуки аппаратов сливались с топотом ног, с тяжёлым дыханием врачей, превращаясь в безумный ритм борьбы.

— Пульс? — резко бросил хирург.

— Слабый... очень слабый! — голос медсестры дрогнул.

Хирург замер лишь на долю секунды. Его глаза метнули ярость, словно он готов был сам сразиться со смертью.

— Мы справимся! — прошептал он, и его руки вновь заработали.

В этот миг в операционную вошла другая медсестра, держа телефон в руках. Её лицо было бледным.

— Я связалась с её родными... они едут.

Хирург не поднял глаз, лишь коротко приказал:

— Скажите им... что мы делаем всё возможное.

Он снова наклонился над Лорой, и в воздухе повисла тишина, прерываемая лишь пронзительными сигналами аппаратов. Всё решалось здесь и сейчас.

— Адреналин! — бросил он. — Готовьте дефибриллятор.

В его голосе не было ни тени сомнения. Только железная воля и война, которую он не собирался проигрывать.

Двери распахнулись, и вбежал мужчина — тяжёлое дыхание рвало грудь, лицо было бледным, глаза бегали по сторонам, будто хватались за каждую тень.

— Где она?! — его голос срывался на крик. — Где Лора? Где моя дочь?!

Пациенты и посетители в коридоре обернулись, но никто не осмелился сказать ни слова. Его шаги гулко раздавались по кафельному полу, руки дрожали. Он хватал первую попавшуюся медсестру за локоть:

— Скажите! Где она?! Где моя девочка?!

Медсестра обернулась, в её глазах мелькнуло сочувствие, смешанное с тревогой.

— Вы... отец Лоры Блэйк? — спросила она тихо, но достаточно громко, чтобы его крик оборвался.

— Да! — выдохнул он, голос дрогнул. — Я её отец. Скажите... ради Бога, скажите, где она?!

Медсестра на мгновение опустила взгляд, будто подбирая слова, и затем произнесла:

— Пожалуйста, успокойтесь. Сейчас она в операционной. Врачи делают всё возможное, но её состояние... очень тяжёлое.

У мужчины подогнулись колени, он едва не рухнул, хватаясь за стену, будто та могла удержать его отчаяние. Губы дрожали, дыхание стало неровным.

— Я должен её видеть... я должен быть с ней... — бормотал он, словно сам себе.

Медсестра мягко, но настойчиво покачала головой:

— Пока нельзя. Но я обещаю — я буду держать вас в курсе каждой минуты.

И в этот момент, в его глазах, полных боли и бессилия, отразилась вся тяжесть отцовской любви — той, что не может защитить, но готова разорвать мир, лишь бы вернуть свою дочь.

Отец Лоры сидел на жёстком пластиковом кресле в коридоре больницы. Часы на стене тикали громко, словно насмешка над его бессилием. Руки дрожали, сердце сжималось так, что казалось — ещё немного, и оно разорвётся. Он понимал: он должен сообщить. Эмбер... та девочка была для Лоры больше, чем подруга.

Он достал телефон, экран дрогнул в его ладони. Несколько секунд он просто смотрел на список контактов, боясь нажать на имя. Наконец, глубоко вдохнул и вызвал её номер.

Гудки. Долгие, мучительные. И вот — голос.

— Алло? — Эмбер звучала настороженно, будто чувствовала неладное.

— Эмбер... — голос мужчины дрогнул, сорвался. Он закрыл глаза, собираясь с силами. — Это отец Лоры.

На том конце повисла тишина. Лишь дыхание — короткое, сбивчивое.

— Что... что случилось? — её голос стал тонким, пронзительным. — С Лорой что-то?

Он прижал ладонь ко лбу, чувствуя, как слова рвут его изнутри.

— Она... в больнице, — наконец произнёс он. — Её сбила машина. Она сейчас в операционной. Состояние... очень тяжёлое.

На линии раздался резкий всхлип.

— Нет... — прошептала Эмбер. — Нет, этого не может быть...

— Я знаю, — выдохнул он, глядя в пол, сжимая телефон до боли в пальцах. — Я знаю... Но ты должна приехать. Она... может нуждаться в тебе больше, чем когда-либо.

Собеседница замолчала, и только её прерывистое дыхание выдавало борьбу между ужасом и решимостью. Потом она заговорила резко, почти выкрикнула:

— Я еду! Слышите?! Я буду там! — и связь оборвалась.

Мужчина медленно опустил телефон, прикрыл лицо ладонью. Теперь оставалось только ждать — и молиться, чтобы хоть чьё-то присутствие вернуло Лору к жизни.

Двери приёмного отделения больницы распахнулись с гулким эхом. Влетела Эмбер — запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, пальто сбилось набок, лицо бледное, глаза блестят от слёз, едва сдерживаемых. Она почти не дышала, сердце колотилось, как будто оно само гнало её вперёд.

— Где она?! — голос сорвался на крик, полные боли и отчаяния. — Где Лора?!

Коридор обернулся к ней гулом шагов, шёпотов, равнодушных лиц врачей и пациентов, но для неё всё исчезло. Всё вокруг казалось размытым, как в кошмаре, кроме одной цели — найти её подругу.

Отец Лоры вскочил с места. Его глаза покраснели, в них читалось бессонное ожидание, страх и усталость. Он шагнул к Эмбер, голос дрогнул:

— Эмбер... ты здесь...

Она вцепилась в его руки, взгляд метался, как у загнанного зверя:

— Где она?! Скажите! Где Лора?!

— Она в операционной, — выдохнул он. — Врачи... они делают всё возможное.

Эмбер словно ударили этими словами. Она ослабла, колени подогнулись, но она удержалась, вцепившись в рукав его пальто.

— Я должна её видеть... я должна быть рядом! — прошептала она, и слёзы, наконец, прорвались, скатываясь по щекам. — Господи, Лора... держись, слышишь?! Держись ради меня!

Её рыдания эхом разнеслись по холодным стенам. Отец молча обнял её, и впервые за долгие часы позволил себе выдохнуть — не от облегчения, а от того, что теперь он был не один в этом аду.

В этот миг дверь операционной распахнулась. В коридор вышел хирург в маске, глаза его были серьёзны, усталые. И время будто остановилось, потому что именно сейчас должна прозвучать правда.

Они сидели в холодном коридоре, где стены казались равнодушными свидетелями чужого горя. Эмбер всё ещё дрожала, сжимая в руках свой шарф, а глаза её не отрывались от закрытой двери операционной.

— Как это случилось?.. — прошептала она, голос хрипел от слёз. — Почему именно Лора?..

Отец закрыл лицо ладонями, потом медленно опустил их, глядя прямо перед собой. Его голос дрожал, но в нём была сталь:

— Её сбила машина... сказали, что случайность. Но я не верю... — он замолчал, тяжело вздохнув. — Лора... она ведь что-то скрывала. Ты знала об этом, Эмбер?

Эмбер вздрогнула, опустила глаза, будто её поймали на предательстве.

— Я... я чувствовала, что с ней что-то происходит, но... Лора всегда отталкивала меня, когда я пыталась поговорить. Я думала, она просто устаёт, держит всё в себе... — слёзы хлынули снова. — Господи... если бы я настояла... если бы я не отступила...

— Не вини себя, — резко сказал отец, его голос сорвался, но в нём слышалось отчаяние. — Виноват тот, кто сделал это с ней! Не ты!

Эмбер подняла взгляд, и впервые увидела в его глазах не только боль, но и ярость, что копилась внутри.

— Я не могу потерять её... — прошептала она, сжав кулаки. — Она моя подруга, моя сестра... единственная.

Отец кивнул, и его рука дрожащая легла на плечо Эмбер.

— Мы не дадим ей уйти. Поняла? Она должна выжить. Для тебя. Для меня. Для всех нас.

Эмбер кивнула, вцепившись в его руку так, будто от этого зависела сама жизнь Лоры.

В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким звоном медицинских инструментов за дверью.

Эмбер сидела на холодной пластиковой скамье, её руки дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул из пальцев. В коридоре стояла давящая тишина, отец Лоры шагал взад-вперёд, словно зверь в клетке. Каждая минута без новостей казалась вечностью.

Эмбер закрыла глаза и набрала знакомый номер. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышно всему коридору. Она знала: этот звонок изменит всё.

На третьем гудке в трубке раздался голос Эдди — спокойный, но сонный, не подозревающий ничего.

— Эмбер? Что случилось? Почему так поздно?..

Её губы дрожали, и слова застревали в горле. Но молчать больше было нельзя.

— Эдди... — голос сорвался, и слёзы покатились по щекам. — Лора... она в больнице. Её сбила машина.

На том конце наступила мёртвая тишина, лишь его дыхание стало резким, тяжёлым.

— Что?.. — наконец выдавил он. — Где? В какой больнице?!

Эмбер сжала телефон до боли, заставляя себя продолжать:

— В центральной. Она сейчас в операционной. Эдди, ты должен приехать. Но есть ещё кое-что... — она сглотнула комок в горле. — Мы с её отцом думаем, что Лора что-то скрывала. Что всё это... не случайность.

Тишина на линии стала ещё тяжелее. Потом голос Эдди прозвучал уже другим — твёрдым, холодным, будто что-то в нём переломилось.

— Я уже выезжаю.

Эмбер закрыла глаза и прижала телефон к груди. Она знала: теперь всё изменится.

Двери больницы распахнулись, и в ярко освещённый холл ворвался Эдди. Его шаги гулко отдавались по кафельному полу, дыхание сбивалось, пальцы сжимали куртку так, словно это могло удержать его от распада на части.

Отец Лоры сразу заметил его и рванул вперёд. Лицо измученное, глаза красные, руки дрожат.

— Где она?! — спросил Эдди, даже не здороваясь. — Скажите, где Лора?!

Отец на секунду закрыл глаза, будто собираясь с силами. Его голос сорвался:

— Она в операционной. Сломана шея... ребра... кровопотеря. Врачи сказали — состояние критическое.

Эдди застыл, словно удар пришёлся прямо в грудь. На секунду мир вокруг исчез, остался только холод внутри.

— Нет... — прошептал он, качая головой. — Нет, этого не может быть.

К нему подошла Эмбер, лицо в слезах. Она положила руку ему на плечо, пытаясь удержать от падения в бездну.

— Эдди... она борется. Но мы думаем, — её голос задрожал, — что это не просто авария. Она что-то скрывала от нас. И это догнало её.

Эдди поднял взгляд. В глазах горела смесь боли и ярости.

— Тогда я докопаюсь до правды. До самой сути. Даже если для этого придётся идти по костям.

Отец Лоры сжал кулаки, его взгляд пересёкся с Эдди. В ту секунду оба поняли: у них теперь одна цель — спасти Лору и раскрыть то, что довело её до этой грани.

И за дверями операционной, под холодным светом ламп, жизнь Лоры висела на тончайшей нити.

Холодный свет операционных ламп резал глаза, отбрасывая белые блики на маски и перчатки врачей. Металлический звон инструментов заглушался ровным, но напряжённым гулом аппаратов. На мониторе слабо мерцала линия её сердца, иногда сбиваясь, словно сама жизнь колебалась — уйти или остаться.

— Давление падает! — резко выкрикнула медсестра, пальцы её лихорадочно бегали по кнопкам монитора.

— Адреналин, быстро! — скомандовал хирург, голос твёрдый, без права на сомнение.

Шприц мелькнул в воздухе, игла вонзилась в вену. Лора дёрнулась, её грудь вздрогнула, словно тело отчаянно цеплялось за последний шанс.

— Мы её теряем, — прошептал второй врач, глаза метнулись к главному хирургу.

Тот даже не поднял головы:
— Не смей так говорить. Боритесь! Она ещё слишком молода, чтобы мы её отпустили.

Медсестра, еле справляясь с дрожью в руках, прижимала датчики к её груди. В операционной стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь звуками аппаратов и прерывистыми командами.

— Пульс есть... но очень слабый, — прозвучал осторожный голос.

Хирург вытер пот со лба под шапочкой, его глаза сузились.
— У нас мало времени. Сломанное ребро повредило лёгкое, кровь заполняет полость. Скальпель.

Лезвие блеснуло, воздух стал ещё плотнее, будто сама комната затаила дыхание.

А за дверью, за толстым стеклом коридора, отец Лоры, Эмбер и Эдди ходили взад-вперёд, не находя себе места. Каждый удар сердца внутри операционной отзывался эхом в их груди.

Они ждали приговора.

Дверь операционной медленно распахнулась. В коридоре, где царила гнетущая тишина, показался хирург. На его лице не было ни радости, ни надежды — только усталость и тяжесть невысказанных слов.

Отец Лоры рванулся вперёд, хватая воздух, будто боялся задохнуться.
— Доктор... скажите... моя дочь?..

Хирург снял маску, задержал взгляд на глазах мужчины, на отчаянных лицах Эмбер и Эдди. В его тоне не было пафоса, лишь сдержанная скорбь:

— К сожалению... мы не смогли.

Слова упали, как камень в пустоту. Коридор словно потемнел, время остановилось. Эмбер разрыдалась, Эдди побледнел и закрыл лицо ладонями. Отец Лоры, будто потеряв опору, медленно осел на холодный пол, прижимая руки к груди, и только его хриплый крик разорвал гулкое молчание больницы.

Дождь за окнами хлестал сильнее, будто небо само оплакивало Лору.