100 Причин полюбить тебя

Дорога до больницы тянулась бесконечно. Ночной город проносился мимо в пятнах фонарей и красных отблесков светофоров. В салоне было тихо — только ровный гул двигателя и едва слышное дыхание. Лора сидела, прижавшись к дверце, с телефоном в руке, но экран давно погас. Она смотрела куда-то в темноту за окном, и Эдди не спрашивал. Он просто время от времени бросал короткий взгляд на неё, словно проверяя, что она всё ещё рядом.

Когда они подъехали, Лора первым делом распахнула дверцу и почти бегом направилась к входу. Эдди поспешил за ней, но у стойки регистрации она уже наклонилась к медсестре.

— Где лежит Эдгар Блэйк? — голос её был напряжённым, но чётким.

Медсестра, бросив взгляд в журнал, кивнула:
— Третий этаж, палата сорок два.

Лора кивнула и пошла по коридору быстрым шагом. В палате её встретил врач — высокий мужчина с усталым лицом и папкой в руках.

— Вы дочь? — уточнил он.

— Да. Что с ним?

Врач вздохнул, но говорил спокойно:
— У вашего отца был приступ. Перенапряжение. Его возраст уже не позволяет работать в таком ритме. Сейчас состояние стабильно, но ему нужен уход. Ему категорически нельзя продолжать прежний образ жизни.

Лора кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Врач ещё что-то говорил, но слова уже сливались в фон. Она бросила взгляд на кровать — отец спал, лицо было бледным, руки неподвижны.

Через несколько минут Лора вышла в коридор. Эдди ждал у стены, прислонившись к холодной кафельной плитке. Его взгляд был внимательным, но сдержанным, словно он боялся лишним словом нарушить её хрупкое самообладание.

— Всё в порядке? — спросил он тихо.

— Да... — она покачала головой, не находя правильных слов. — Эдди... иди домой. Здесь уже ничего не зависит от тебя.

— Я могу остаться, — упрямо сказал он.

— Не нужно — Лора заставила себя улыбнуться. — Правда. Спасибо, что привёз.

Он помедлил, явно не желая уходить, но в конце концов кивнул.
— Если что-то понадобится — звони. В любое время.

Она кивнула в ответ. Эдди медленно пошёл по коридору, но, оглянувшись напоследок, задержал взгляд на ней чуть дольше, чем следовало, и только потом скрылся за поворотом.

Лора сидела на жёстком пластиковом стуле у изножья больничной койки. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь ровным, чуть сиплым дыханием отца. Его лицо когда-то сильное и суровое теперь казалось осунувшимся и уставшим. Седина густо покрывала виски, а глубокие морщины словно прорезали его кожу от воспоминаний и лет прожитых в одиночестве.

Она смотрела на него — и перед глазами вставали картины детства. Ей было всего пять, когда мама умерла от рака груди. Та была её солнцем — яркой, жизнерадостной, всегда с улыбкой. Мама умела даже в самые серые дни принести в дом свет и Лора росла в этом свете пока однажды он не погас.

После её смерти отец изменился. Он словно закрылся изнутри, стал жёстким, сдержанным, чужим. Он любил жену так сильно, что потеряв её, не смог смотреть на дочь ,ведь в её чертах, в её глазах он видел копию той, кого потерял. Лора чувствовала это, хоть была ребёнком. Он стал проводить всё больше времени на работе, превращая себя в трудоголика, а её оставляли на попечение бесконечных нянек которые менялись как смены времени года.

Ей было десять, когда в её жизнь вошла Эмбер. Новенькая в классе, она с первого дня сияла своим оптимизмом и умела находить друзей куда бы ни попала. Но, сколько бы людей ни окружало её, Лора знала — по-настоящему искренней Эмбер была только с ней. Эмбер часто заходила к Лоре, но чаще Лора убегала к ней в дом, где всегда пахло свежей выпечкой, где на кухне звенела посуда, а в гостиной стояла мягкая тишина уюта. Мама Эмбер, добрая и заботливая, относилась к Лоре как ко второй дочери. Иногда Лоре казалось, что это её вторая семья та что могла бы у неё быть.

Когда ей исполнилось восемнадцать, она собрала вещи и переехала ближе к университету. С тех пор они с отцом почти не виделись. Она знала — он стал ещё старше, ещё более измотанным. Теперь, сидя рядом Лора видела что время не щадило его: сутулые плечи, побелевшие волосы, усталый вид человека, который слишком долго несёт свою боль в одиночку.

Она сидела сцепив пальцы и чувствовала как к горлу подступает ком. Было так много того, что они не сказали друг другу за эти годы. Так много моментов, когда она хотела позвонить, но гордость и обида останавливали. И теперь, глядя на него в этой палате, она вдруг поняла — больше всего в мире она боится, что когда-нибудь окажется слишком поздно.

Её глаза защипало, и она отвернулась к окну, пряча предательскую влагу.

Лёгкий шорох простыни заставил её поднять голову.
Отец медленно открыл глаза, моргнул, словно привыкая к свету, и чуть приподнял голову с подушки.

— Лора... — голос был хриплым, едва слышным.

Она поднялась со стула и подошла ближе, но остановилась в шаге от кровати. Просто смотрела на него, не находя слов. Он тоже молчал, рассматривая её так, будто видел впервые за долгие годы. Взгляд задержался на её лице, и в нём мелькнуло что-то болезненно узнаваемое — черты той женщины, которую он любил больше всего.

Между ними повисла тишина, прерываемая только мерным писком аппарата и тихим шипением кислорода.
Лора сжала руки за спиной, стараясь не выдать, как сильно колотится сердце.

— Ты изменилась... — наконец сказал он тихо, без осуждения, скорее с лёгким удивлением.
Она кивнула, всё ещё не доверяя голосу.

— Ты изменилась... — повторил он чуть увереннее, будто проверяя, действительно ли она стоит рядом, а не мерещится.

— Прошло много времени — тихо ответила Лора.

Он коротко кивнул, не отводя взгляда.
— Ты приехала одна?

— Нет. Друг привёз.

— Друг — он произнёс это слово медленно, как будто пробуя его на вкус.

— Не ожидал, что у тебя кто-то останется до ночи.

— Пап — Лора сжала губы — не начинай.

Он отвёл взгляд в сторону, но в голосе прозвучало усталое:
— Я не начинаю. Просто... рад, что ты здесь.

Её сердце дрогнуло, но лицо осталось неподвижным.
— Тебе нужно отдыхать. Врач сказал, что ты...

— Что я старею и должен сидеть дома? — он криво усмехнулся, но усмешка вышла безжизненной. — Я не умею сидеть дома, Лора.

— Может, пора научиться — тихо, но твёрдо сказала она.

Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то — упрямство, усталость и странная, почти незаметная благодарность.

— Ты всё та же — сказал он. — Только взгляд стал... взрослее.

Лора чуть прикусила губу, борясь с желанием сесть рядом и взять его за руку. Вместо этого она просто кивнула, отступив на шаг, будто ставя между ними невидимую границу.

Он медленно поднял руку, дрожащую, и сделал усилие чтобы коснуться её плеча.
— Лора... — хрипло начал он, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Я... Я хочу сказать тебе кое-что давно. То, что должен был сказать ещё тогда... когда ты была маленькой.

Лора замерла, сердце сжалось, но она не подошла ближе. Она боялась слёз, боялась показать, как сильно её ранит эта долгожданная встреча.
— Папа... — едва слышно сказала она.

Он тяжело вдохнул, словно собирая силы в себе.
— Я знаю... я был жестоким, холодным... я слишком часто отталкивал тебя. Я был занят своей работой, своими делами, и мне казалось, что так я защищаю тебя... — он сделал слабый вздох. — Но теперь я понимаю, как сильно ошибался. Я не был рядом, когда тебе было страшно, когда тебе нужна была моя рука. И за это мне очень стыдно.

Он закрыл глаза на мгновение, а потом открыл, глядя на неё с такой болью, что Лора не смогла сдержать себя.
— Помню твои первые рисунки... Ты всегда приносила их мне в офис. Я брал их, смотрел и... отворачивался. Мне было трудно похвалить тебя, хвалить свою дочь. Я боялся, что не смогу быть таким, каким должен был быть. И знаешь что, Лора? Мне стыдно за все эти годы.

Лора почувствовала, как в груди будто сжалось что-то огромное и тяжелое. Её руки задрожали, и она закрыла лицо ладонями.
— Папа... — всхлипнула она — я так долго ждала этих слов... Я так долго хотела услышать, что тебе не всё равно...

Он тихо вздохнул, пытаясь дотронуться до её руки, но силы были слабы.
— Прости меня, Лора... — с трудом выдавил он. — Я был плохим отцом. И теперь боюсь, что годы которые я упустил, уже не вернуть. Но я хочу... хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. И я люблю тебя, несмотря ни на что.

Лора не выдержала. Слёзы хлынули, она опустилась на колени рядом с кроватью, прижимаясь к его слабой руке.
— Я... я тоже люблю тебя, папа... — сквозь рыдания сказала она. — И я так долго ждала... просто... услышать это.

Он улыбнулся слабой, почти детской улыбкой, будто впервые за долгие годы.
— Я знаю... — прошептал он, с трудом, едва слышно. — Я знаю... Ты стала такой взрослой, сильной... и всё-таки... всё-таки моя маленькая девочка в сердце остаёшься.

Лора всхлипнула, наклоняясь к нему ближе. Она вспомнила всё — детство без матери, его холод, её одиночество, но все это уже не имело значение ведь она наконец услышала слова, которых она так ждала. И слёзы катились сами собой, освобождая боль, накопленную годами.

— Я боюсь, что потеряю тебя... — тихо сказала она, глядя в его уставшие глаза.
— Никогда не потеряешь, Лора — хрипло, но твердо ответил он, сжимая её руку. — Я здесь. Я всё ещё здесь... ради тебя.

В палате повисла тишина — тёплая, трепетная, полная боли и облегчения одновременно. Лора всё ещё сидела на коленях, обхватив его руку, а он, слабый и изнеможённый, впервые за много лет чувствовал, что между ними начало зарождаться настоящее понимание, которое они оба так долго ждали.

Он с трудом поднял руку и провёл пальцами по её волосам, сжимая её руку, словно пытался удержать её рядом навсегда.

— Папа... —сказала она уже хриплым голосом

Он закрывал глаза, слушая её голос, дрожал всем телом, а слёзы скатывались по щекам.
—Если ты позволишь... я буду рядом с тобой, Лора. Всегда.

Она наклонилась ближе, едва сдерживая рыдания, и тихо, почти шёпотом сказала:
— Папа... мне неважно, что было раньше... важно, что ты здесь сейчас.

Он с трудом кивнул, глаза его блестели от слёз, а слабая рука осторожно сжала её ладонь.
— Значит... ещё есть шанс... — прошептал он.

Лора кивнула, прижимаясь к нему сильнее. Слёзы катились по щекам, но вместе с болью уходило и чувство одиночества, которое она носила в себе так долго.
— Есть, папа... есть шанс всё исправить... — сказала она. — Мы всё ещё можем быть вместе.

И в этой палате, среди ровного писка аппаратов и тихого шипения кислорода, они впервые за долгие годы почувствовали настоящее облегчение. Слёзы смывали годы обид, усталость и боль, оставляя только тепло и долгожданное чувство близости — чувство, которое они оба так долго искали.