Hallelujah [Mozart & Salieri]

❝ Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса.
Смерть придет, у неё будут твои глаза. ❞

— И. Бродский, 1971.

я слышал – был на свете звук:
давид им умилил господень слух;
но музыка тебя не столь волнует.
кварта, квинта,
падает минор, взлетает мажор.
отбросить мелкое, и жить лишь главным.
король рукой нетвердой пишет:
«аллилуйя».

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

В их первое столкновение они не видятся лично: сам Сальери еще совсем юн, не так талантлив, не жалует балы и приемы, терпит недоброжелательно косящихся на него австрийцев (вся дорога от Леньяго до Вены была проспонсирована этими неблагосклонными взглядами — слова отца о национализме больше не кажутся пустым трепом) и абсолютно не отходит ни на шаг от герра Гассмана, — учителя и по совместительству опекуна.
Поэтому в те годы — ему должно было около шестнадцати, — он мог разве что быть зрителем.

Тот день выдается в меру пасмурный, прохладный, насыщенный ароматом влажной после дождя земли — она кажется живой, будто бы почва дышит, а приложишь к ней руку — почувствуешь биение сердца. Всю оперу Сальери стоит рядом с Гассманом, который был так великодушен пригласить его на закрытый вечер в саду доктора Месмера — посмотреть на восходящую звезду, которой пророчили великое будущее все, кому не лень.
Он помнит, как пели птицы в то время, как шла постановка. Он помнит, как он ненавидел птиц за то, что они мешали слушать музыку, потому что она была намного красивее их пения.
В тот момент Сальери показалось, что он впервые влюбился.
В тот момент Сальери был уверен, что он выбрал верный путь — музыку.
Герр Гассман лишь фыркал, пока они шли на оперу, и молчал, когда они выходили.
«Пошлость» — бросил он в конце себе под нос, и Сальери мог бы с ним согласиться, если бы не был так очарован.

Музыкой, смелостью, яркостью ее автора — он видит забавно свисающие со стула маленькие ножки в шелковых белых чулках и башмаках с пряжками; напудренный паричок с косичкой придает круглому лицу ребенка серьезный вид, малыш играет с невозмутимой уверенностью и сосредоточенностью. Подбородок вздернут, движения музыкальных пальчиков на клавишах клавесина так воздушны, легки и выдержаны, что с трудом можно уследить за их движениями.

Юноша еще долгое время не может забыть ноты той увертюры.

Годы проносятся быстро — Сальери превращается из смущенного, неуверенного итальянского мальчишки в опытного маэстро. Он получает должность императорского капельмейстера, вырабатывает иммунитет к балам при дворе, приобретает европейскую известность, устраивает благотворительные концерты, перехватывает своей музыкой общественное внимание, осыпает себя аплодисментами толпы зрительского зала, уносит с собой жеманные комплименты, венчает себя обращенными к нему фразами, как триумфатор — лавровым венцом, и улыбается — почти искренне.

Антонио Сальери знает каждая шавка в Вене. Сам император именует его ярчайшей звездой на музыкальном небосклоне.

Увертюра и ангельский лик мальчишки постепенно забываются.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Во второй раз это случается многим позже.

Пестрое море людей, выплескивающееся в коридоры и на широкие балконы, увитые розами; с бокалами, полными пенящегося веселья. Антонио знакомо все вокруг до боли: и духота, сжимающая горло в шелковом черном платке, и кокетливые взгляды одиноких и не очень барышень, вечно желающих недоступное, и завистливые обрывки разговоров, долетающие из круга приближенных — все, все знакомо, скучно, ненавистно. Многолюдный и многоколонный зал пестреет от изобилия кринолина, белых высоких париков и кружев, украшающих женские платья. Утянутые в корсеты фигуры кокетливо снуют туда-сюда, манят своими пышными формами, глубокими декольте и напудренными личиками. Помпезность, распухшие от богатств лица знати, высший свет; кто-то распахивает двери, ведущие в зал, под аккомпанемент дамских вздохов и звонкого восторженного смеха.

Этот прием с самого начала не сулит ничего хорошего — Антонио всю неделю до него пытается всеми силами найти причину, чтобы не идти. И если от графа Розенберга, директора императорской оперы, еще можно было отвязаться, то с самим императором дела обстоят куда труднее — за несколько дней до события Сальери приносят письмо из дворца, в котором Иосиф II настоятельно просит придворного капельмейстера «не сбегать с бала раньше времени».

Люди вокруг шепчутся. В воздухе уже как пару месяцев витает до боли знакомое и одновременно -не, имя некоего юного дарования. Они говорят: музыка постоянно звучит в его голове как дар свыше, заложенный богом в его сознание. Они говорят: ему остается только записывать божественное провидение на нотную бумагу. Они говорят: он гений, чуть ли не посланник бога. Сальери топит в себе любопытство шампанским, поднося фужер к губам, и только усмехается.

Орсини-Розенберг, директор Бургтеатра, зубоскалит вместе со всеми придворными на званом вечере, смеется и отпускает льстивые комплименты дамам, кокетливо прикрывающим напудренные личики веерами. Розенберг цинично кривит губы, сильнее сжимает рукоять трости в руке и говорит о том, что получил распоряжение заказать у того самого юного дарования комическую оперу на немецком языке:

— Император говорит, что от итальянского уже некудa девaться в Вене! Говорит, что пора возвpaщaть в pодное лоно немецкий, что это интересный ход, свежее дуновение, — Розенберг выразительно закатывает глаза и зло пристукивает тростью (Сальери давит смешок). — Вздор! Полнейший вздор! Еще и этот мальчишка!

— Тот самый, о котором все твердят? — Сальери не замечает, как позволяет в голос пробраться ясно различимому любопытству.

— Странно видеть его одного, без отца-поводыря; впрочем, выдержанной собранности он так и не научился: остался расторопным и неловким ребенком. Взбалмошное, избалованное вниманием дитя... Зальцбургский выродок. — бормочет недовольно Розенберг и выпивает содержимое своего бокала залпом, а потом воровато оглядывается по сторонам, — Мне довелось на днях ознакомиться с его партитурами — все до единой слишком сложны, непереносимы и непригодны. Ноты! Ноты! Ноты! Слишком много нот! — для верности Орсини каждую «ноту» сопровождает ударом трости о пол.

— Signore, по́лно бесноваться. Ваш камзол гармонирует с цветом лица. — Сальери холодно усмехается, кивая на камзол из красного бархата. Граф с досадой отмахивается:

— Обыкновенная история мальчишки с непомерными амбициями, может быть и талантливого, но не настолько, чтобы сводить с ума Европу, как вы, — Сальери не падок на лесть, но все же снисходительно улыбается словам Розенберга. — Очередная прихоть императора – этот юный выскочка приглашен сегодня: не пропустите его игры. Мальчишку, в любом случае, скоро задавят. Ему точно не пробиться.

Сальери не до конца понимает, о ком идут все эти пересуды уже который месяц кряду, потому решает отмалчиваться. Итальянец с титаническими усилиями выслушает треп графа о лазурном шелке, привезенным им из Дании недавно, что-то о новом любовнике фройляйн Кавальери, («унылый чех, можете себе представить?»), и Сальери почти вслух благодарит Господа, когда взгляд графа цепляется за кого-то в пестрящей толпе:

— Не это ли Арштайн из главного интендантства? Помните, тот, что в войну получил орден Марии Терезии? Прошу меня извинить, — Розенберг быстро щебечет что-то проходящему мимо лакею – вышколенный, хорошая ливрея – и спешит отклониться, прежде чем скрыться где-то в гуще белоснежных напудренных париков, золотых пряжек и пышных платьев.

Сальери делает глоток шампанского и вымучено выдыхает. Впереди еще весь вечер.

* * *

В какой-то момент шепот затихает, и зал покорно расступается в шелесте платьев; со сторон доносятся женские вздохи, и приглушенный свет зажженных свечей на канделябре льется теперь мягко и податливо.

Сальери всматривается в смутно знакомую фигуру, проделывающую путь к клавесину. Где-то рядом Розенберг неодобрительно фыркает: «смешливый мальчишка».

Юноша кладет тонкие пальцы на белые клавиши, наблюдая за их бегом. Звуки, льющиеся из-под пальцев — просты и незамысловаты. Едва ли из столь нежного инструмента возможно извлечь настолько будоражащие сознание звуки — мелодия холодна и горяча одновременно: она обжигает сначала холодом высоких, а затем жаром низких перезвонов.

— Тот самый? — в полголоса спрашивает Сальери, и звучит несколько мрачно. Это невероятно. Он играет легко — пальцы свободно порхают по клавишам, будто бы это и не клавесин вовсе, а невидимые нити, из которых он выплетает полутона и диезы, превращает в шелковое полотно мелодии; лукаво улыбается и успевает так нахально стрелять взглядами в молодых хихикающих дам, столпившихся вокруг клавесина.

И Сальери, наконец, узнает эту самоуверенность, большие серые глаза и полный игривых искорок взгляд.

— Как видите... Сколько же самонадеянности, — снова фыркает Розенберг, и зал заполняется аплодисментами. Юноша отвешивает поклоны.

* * *

Сальери стоит в отдалении и смотрит.

Смотрит на колонны, на фрески и на изящное панье в виде колокола цвета нежного нарцисса, расшитое на французский манер.

Юноша улыбается ей — она не двигается, держит осанку и тихо машет веером. Такая маленькая фарфоровая куколка; тронешь ее — в миг растает, развалится на корсет, юбку, парик и веер. Сальери кажется, что юнец не выбирает, а просто берет то, что под руку попалось, что готово тратить на него свое внимание. Может, именно поэтому они ластятся к нему, как уличные шавки к внезапной нежности прохожего. В окружении кокетливых дам он улыбается благопристойно, но жгучие взгляды, касания к хрупким талиям до кошмарного развязны, а итальянец не в состоянии отвернуться.

Сальери кажется, что это все слишком.

Перед глазами все пестрит, кружится и в конечном итоге смазывается и плывет. Когда кто-то из придворных спрашивает, что не так, он лишь улыбается и говорит, что все в порядке (извините, но меня тошнит, а я не хочу блевать на ваши ковры с кружевными арабесками).

Где-то в перерывах между танцами Сальери замечает, как во взгляде юноши мелькает скука. Это происходит, когда их взгляды пересекаются, и Сальери спешит вон из зала — на широкий, увитый розами балкон.

* * *

Холодный воздух отрезвляет — Сальери делает глубокий вздох и опирается руками о каменные перила. Прохлада ночной Вены ощущается приятным, морозящим кожу шелком после чехарды бала, которая продолжает разгораться за тяжелыми дверями балкона — до ушей маэстро доносятся лишь отголоски.

В какой-то момент двери резко распахиваются, и в мерную тишину врывается живая, шумная суета празднества.

Сальери морщится, но не оборачивается. Двери снова захлопываются за его спиной.

Юноша устало прислоняется к каменной стене, не боясь запачкать пылью широкую хлопковую рубашку. Сальери поднимает на него взгляд карих глаз, и с трудом узнает. От ветреного, беззаботного юнца, заливисто смеющегося, беспардонно целующего руки молодым дамам остался лишь усталый взгляд и вымученная полуулыбка. В руках бутыль с шильхером: он подносит горлышко к губам и делает пару внушительных глотков.

Сальери ловит себя на том, что открыто рассматривает юношу: парик с завитыми височными прядями и напудренной косичкой, перевязанной синей лентой; нос благородного рисунка — ровный и острый; серые глаза, ямочка на подбородке и выбившиеся из-под парика золотые кудри; губы тонкие, аккуратно очерченные, почти неестественно малиновые.
Он выглядит — внезапно — таким грустным и миниатюрным, что внутри что-то неприятно щемит. Сальери это отнюдь не нравится.

— Даже таких плутов, как я, приемы изрядно утомляют. — юноша усмехается и делает глоток, забавно морщась. Сальери ловит себя на том, что наблюдает за каплями вина, стекающими вниз по подбородку. — Вольфганг Амадей Моцарт.

Сальери думается, что мальчишке нравится пробовать собственное имя на вкус. Его тон насквозь пропитан гордостью.

— Моцарт? Наслышан о вас. — итальянец позволяет себе легкую улыбку. — Антонио Сальери.

— Синьор Сальери! Сама гордость школы герра Глюка! Я рад нашей встрече, маэстро, я слышал так много о вас! — внезапно оживленно говорит Моцарт и первым потягивает руку. В жесткой pуке Сальери рука Моцарта выглядит до стpaнности хрупкой.

— Что вы скажете о моей музыке? Не слишком ли много нот? — спрашивает Моцарт и забавно кривит губы. Сальери усмехается.

— Розенберг не слишком благосклонен к вам. Но едва ли он может судить о настоящем искусстве.

Моцарт благодарно улыбается и подносит горлышко бутыли к губам вновь. Взгляд скользит по пустынному императорскому саду.
Летом здесь цветут пионы, распускаются гиацинты, мелькают среди белых лестниц дворца девичьи фигурки, поют звонкие голоса, играет скрипка.

— Скажите, вы скучаете по дому, маэстро? — неожиданно спрашивает Моцарт, и Сальери удивленно смотрит на него: рубашка, широкая в рукавах, утягивает в талии и подчеркивает изящность юношеского стана. Вольфганг по-прежнему смотрит куда-то вниз отстраненным взглядом, потягивая вино.

Они говорят, что Италия — страна свободы.
Лимоны с побережья крупные и желтые, словно солнечный диск на небе. Они пахнут пряной горьковатой цедрой, сок у них сахарный, он течет по пальцам и щиплет смуглую кожу.
Мама готовила ему сицилийские трубочки с нежным кремом внутри; он выходил в сад, наскоро съедал свой завтрак, благодарил синьору и бежал в школу.

Он вспоминает маленький городок, вытканный зелеными нитками на сером полотне туфовой скалы. Здесь такие узкие улочки, что едва ли между нежно-оливковых стен соседних домов можно протиснуться, а если и удастся, то ты непременно заблудишься, запутаешься в переплетениях каменистых дорог. Юная Каппулетти петляет по грязным колеям, которые продавили торговые повозки, чтобы успеть к своему возлюбленному.

Он вспоминает — Сальери еще совсем-совсем ребенок, его интересует музыка, и вдохновение— вещь, с которой он толком и не знаком. Какое оно на вкус, остро-кислое, словно амальфитанские лимоны, или сахарно-нежное, напоминающее сицилийский десерт?

Фортепиано, семью октавами вершившее суд над ним, говорит: «попробуй, придумай то, что не было создано до тебя! кто ты, гений или несчастный раб нескольких нот?»

— Прошу меня извинить, видимо, я взболтнул лишнего...

— Случается. — односложно отвечает Сальери, будто проснувшись ото сна. — Вы, должно быть, тоже?

— Разве что только по отцу и сестре. — не раздумывая, отвечает Моцарт, пожимая плечами. — В Зальцбурге не найти ценителей хорошей музыки. Будучи ребенком, я выступал для местного света, но в последние годы моего прибывания там, я писал для церкви. Я презирал их всех: они, разбалованные, выхоленные отродья французского рококо, пачкающие запястья розовой водой и нежащие кожу пудрой, держали меня за паяца. Право, скверный город. Ни ноги моей больше там не будет.

Сальери внимательно всматривается в Моцарта.
Амадей — значит Богом возлюбленный. И выточен он точь-в-точь по божьему лекалу: стан хрупок, плечи едва раздаются вширь. Мужчина представляет, как в Зальцбурге его волосы не упрятаны под пышный напудренный парик, и вскользь можно любоваться золотой патокой мягких кудрей. Иной раз у девчонки на голове сплошь сухая солома; тут же спелая солнечная пшеница.

— В Вене вас и вашу музыку любят.

— Почти все, кроме Розенберга. — Моцарт с удовлетворением отмечает, как с губ итальянца срывается смешок. — Давайте пройдемся, мне кажется, мы, как коллеги, найдем общие темы для разговоров.

— В саду холодно – вам стоит одеться.

——————

——————

— Я хочу эти звезды, маэстро, — Моцарт тянет вверх руку и встает на цыпочки. — Достанете?

Сальери коротко смеется, поднимая лицо вверх;
Моцарт, стоящий рядом, тоскливо и жадно продолжает смотреть в небо. Звезды отражаются в его глазах, тьма обнимает его тело бурыми листьями, поет ему псалмы на языке ветра, и песнь эта громче музыки органа под куполом Святого Стефана.

Моцарт зачерпывает полные ладони ночи, и она его друг, и она его душа, и те ноты, что при свете дня ложатся на бумагу, — они тоже ее. Сердце Моцарта и сердце Вены бьются в унисон.

И в следующий же миг он снова веселеет:
наконец бутыль пуста, Моцарт с размаху бьет ее о мостовую — стекло ломается вдребезги, шум ударяется о закрытые деревянные ставни и стены улочки. Осколки, отскакивающие от каменистой дороги, разлетаются во все стороны.

— O, du lieber Augustin, alles ist hin!

— Pazzo! Тише! — возмущенно шипит Сальери, опасливо оглядываясь по сторонам. Ему не нужны лишние слухи: на капельмейстере властителя не должно быть пятен. — Ведите себя хоть сколько-нибудь прилично, герр Моцарт!

— Благовоспитанность состоит в том, чтобы ничем не отличаться от других. А это так скучно, маэстро.

Моцарт еле стоит на ногах. Издалека он видит мчащуюся карету — подковы запряженной четверки выбивают ритм по брусчатке улицы, кучер в невзрачном сером сюртуке погоняет лошадей.

— Смотрите, Сальери, колесница!

— И?

— Давайте сбежим в Италию?

— Вам стоит бросить пить, Моцарт. — качает головой Сальери.

— Уверяю вас, это случится скорее, чем вы думаете, ибо вы не оставляете мне выбора! — Моцарт хихикает: совсем по-девичьи.

— Я?!

— Ну я же не могу видеть в ваших глазах отвращение. Косвенно – это будет ваша заслуга.

— Косвенно, — вздыхает итальянец, неотрывно глядя на Моцарта, — я могу вас убить.

— Если меня переедет карета – в том точно не будет вашей вины. Разве что, — Моцарт ухмыляется. — Если вы будете в роли возницы.

— Я не умею управлять лошадьми, — бурчит Сальери, стараясь не думать о том, что дыхание Моцарта горячей его кожи в несколько раз.

— Торжественно обещаю не лезть на рожон и не сидеть у открытых окон!

— Знаете, Моцарт, вы безнадежный дурак и... — юноша прерывает Сальери, смотря вслед проезжающей мимо карете:

— Умоляю, избавьте меня от цитат Розенберга этим вечером.

— ... И по-прежнему маленький, избалованный донельзя вниманием, славой и любовью ребенок, несмотря на все ваши трагедии и талант.

— Вы правы. — Моцарт поворачивается к Сальери и вдруг оказывается слишком близко. — Вниманием и славой, но не любовью, увы.

Бьют колокола на церковной башне, и Сальери вслушивается в дымчатый обволакивающий туман, в тихий смех в перемешку с пением Моцарта и, наслаждаясь, глотает холодный воздух, разреженный густым звуком низкого регистра.

— Ах, мой милый Августин, ложись в могилу.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Со временем Сальери понимает, что Моцарта он чуть ли не ненавидит.

Потому что Моцарт — это диссонанс, это слишком взбалмошно, это слишком беспорядочно. Моцарт — решает для себя итальянец, — это слишком.

Потому что он задорен и наивен.
Потому что Моцарт творит с легкостью, творит непринужденно, творит просто так. Потому что Моцарт сам воздушен, возвышен, но в тоже время прост, а сам этого не замечает.

Потому что в Моцарте все, что должно было оттaлкивaть Сальеpи, — поpывистость, нетеpпеливость, излишняя paзговоpчивость и неспособность удержаться от дерзостей; Моцарт — вольнодумец, самонадеянное детя, и Сальери лишь снисходительно улыбается на все его ироничные реплики.

Потому что из-за Моцарта беззаботное и легкое аллегро сбивается в сердитое престо. Потому что из-за Моцарта музыка Сальери — ярость и агония, бессилие перед даром его коллеги.

На ином празднестве Моцарт смотрит на Сальери с чем-то едва читаемым, завуалированным; что-то схожее с тихой мольбой. Моцарт ловит взгляды Сальери жадно, не упускает возможности обменяться с итальянцем парой слов, и на приемах смущенно опускает взгляд в пол, когда Сальери обдает его внезапным холодом карих глаз.

Скрипки рыдают, воют тромбоны, ля переходит в шипящее si.

Ave Mater Dei, пощади раба своего и прости ему этот грех.

Сальери молится у распятия всю ночь напролет.

——————

——————

Розенбергу Моцарт не нравится. И в очередной раз он стучит тростью о пол (стук отскакивает от краев лож и алых обивок балкона), разгневанно щурится и всецело проникается раздражением к юному австрийцу, пока тот беспечно носится среди труппы, обнимает музыкантов и певиц, вульгарно шутит, порхает вокруг распевающейся Катарины Кавальери, требует от либреттиста изменить стихи и пытается на ходу переписывать собственную музыку.

Сальери приходит на репетицию Моцарта и вместо того, чтобы вслушиваться, пытается понять, от чего у него болит голова: оттого ли, что он работал почти всю ночь, или это камзол сумасшедшего цвета проносится перед ним на не менее сумасшедшей скорости. У Сальери от Моцарта буквально рябит в глазах.

В театре прохладно, темно и почти тихо. Лоренцо да Понте, придворный поэт-либреттист, возмущается уже битый час, грозясь уехать к чертям собачьим в Триест, если эти оба сейчас же не прекратят эту трагикомедию, но Моцарта это мало волнует: он зло сверкает глазами, смотря на Розенберга, и нетерпеливо выслушивает сквозящий укором голос директора. Персонал Бургтеатра с настороженностью, проступающей сквозь напускное добродушие наблюдают за перепалкой.

— Можно подумать, тут все такие возвышенные, что даже испражняются мрамором! — Розенберг по-свинячьи краснеет и едва не давится воздухом от нахального тона Моцарта.

Сальери это раззадоривает. Моцарта совсем непривычно видеть таким: с раскрасневшимися скулами, трепещущими крыльями носа, подрагивающими уголками рта, перекатывающимися желваками и нервно дергающимся кадыком. В какой-то момент Сальери кажется, что огонь, который сейчас распаляется в юноше, дотла спалит весь театр, если Розенберг сейчас же не умерит свой пыл.

— Тогда прикажите дворовым собакам писать для вас музыку – только ее вы и сможете понять! — Моцарт говорит с издевкой. Воздух почти трещит от напряжения.

— Будьте дипломатичнее, чем обычно, прошу вас! — говорит Розенберг, махая партитурами: Моцарт может как вскинуть судьбу зингшпиля на Олимп, так и сбросить ее в придорожную лужу.

— У вас нет выбора, друг мой – не многие способны написать оперу в такой короткий срок! — раздраженно улыбается Вольфганг и замечает качающего головой Сальери. — Вы уже трижды за сегодня довели моего дорогого друга, Лоренцо да Понте, — откуда-то с витиеватых лестниц доносится ворчливое: «не только его». — до нервного истощения – прошу вас, герр Розенберг...

— Вы просите меня пустить все на самотек!

— Извольте уже, черт возьми, покинуть театр и дать мне возможность продолжить репетицию!

Да Понте шумно вздыхает и снимает свой парик, устало глядя на Сальери:

— Спорю на двадцать дукатов, что Моцарт первым вызовет Розенберга на дуэль.

Итальянец усмехается, но ответить не успевает: его истерично окрикивает Розенберг.

— Сальери, Бога ради! — граф платком смахивает выступившие на лбу капли пота; Сальери наблюдает за тем, как Моцарт за спиной ворчащего директора подзывает к себе да Понте и что-то спрашивает, тыча пальцем в бумаги.

— Непременно исполню вашу просьбу. — в конце кивает мужчина и откланивается, когда Розенберг все же покидает помещение.

Сальери вновь кидает взгляд на Моцарта, и тот выглядит более-менее спокойным, дирижирующий с передней скамьи у сцены.
И отчего-то он подсаживается к юноше.

— Это несправедливо. — через какое-то время горько выдает Моцарт. — Он ничего не понимает в музыке...

— Вы переходите от шутки к глубокой серьезности, от веселья к тонкой поэтической лирике, и думаете, что публика поймет? Моцарт, поймите, Розенберг обязан учитывать вкусы аристократии.

— Но зато понимаете вы. — уверено заявляет Моцарт, и Сальери молчит, чувствуя, как что-то внутри трепетно отзывается на слова юноши. Моцарт отрывается от дирижирования, переводит взгляд на Сальери и тут же тушуется от близости; он прищуривает глаза и смотрит на итальянца внимательно, просчитывающее.

— Милости прошу, ознакомьтесь с этим «заурядным дельцем». — Вольфганг пододвигает к нему партитуры, вновь возвращаясь к своему занятию.

Начало — простое, почти комическое. Обычный ритм. Фаготы, бассетгорны — как скрипучее концертино, а потом, внезапно — над всем этим воспаряет гобой: одна нота, неподвижно зависшая в воздухе, потом вступает кларнет. В музыке столько томления, столько невыразимой грусти — Сальери кажется, что он слышит хор поющих херувимов.

— Что скажете?

— Вы правы, Франц Розенберг ничего не понимает в музыке, и это знают все, включая его самого.

Сальери переводит взгляд на Моцарта.

Он улыбается.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Сальери чуть за тридцать, он замкнут, извечно носит черное и ни разу не был женат.

При дворе, временами, ходят разномастные слухи, но в конечном итоге все сплетни сходятся на том, что Сальери нужна лишь музыка.
И больше ничего.

Сальери взаправду нужна лишь музыка,
но кто виноват в том, что в его жизни появляется ее воплощение?

Моцарт не умеет сидеть на месте. Он должен постоянно куда-то идти, бежать, танцевать, прыгать, размахивать руками, качать головой, отстукивать себе ритм ногой и кружиться. Моцарт не ведает спокойствия, равно как и его музыка: он то пританцовывает на месте, напевая и дирижируя самому себе изящной ладонью, то смеется заливисто, то затихает, смотрит куда-то вдаль необыкновенно серьезно, точно видит вдали не черненые шпили башен, а бескрайнее синее море, не знающее волн.

Создавая божественную музыку, он являет собой воплощение первозданного хаоса.

Все это — стыдливая неловкость, нечаянная оплошность, как говорят французы, — gaffe.

Сальери не успевает отследить, как шутливые едкости вроде: «браво, синьор Сальери, как стройно и мудрено — словно из учебника по сольфеджио!» или «господа, ария Бельмонта в ля мажоре 'о, как робко, о, как страстно' в честь моего покорнейшего друга, Сальери» постепенно кажутся ему неотъемлемыми составляющими повседневной рутины.
Маэстро не понимает, в чем дело, но рядом с Моцартом он чувствует себя свободно, потому ли, что в его обществе вовсе не нужно натянуто улыбаться и измученно отшучиваться, как это принято делать обычно перед высшим светом, — Сальери, право, не знает.

Но из одного только имени Моцарта итальянец может сложить недосягаемую свободу, и Вольфганг замечает это.

Моцарт падок до салонного флирта, и он флиртует с Сальери самым наглым образом без малейшей капли стеснения: на приемах, светских вечерах и даже в Бургтеатре — в любое удобное время, когда они остаются наедине. Итальянец упорно делает вид, что не понимает подтекста всех этих игривых реплик, держится все так же холодно, сдержанно и отстраненно, но Моцарта это совсем не смущает.

А потом Вольфганг узнает о слабости Сальери к сладкому. Хватает пары шуток на подобии «ох, синьор, я и не подозревал, что кто-то вроде вас может оказаться такой сластеной!», и через какое-то время у порога дома Сальери начинают появляться коробки с его любимыми лакомствами — capezzoli di Venerе, римские каштаны в сахаре, пропитанные бренди.

Моцарт дарит ему розы. Сальери знает, что это дело рук Моцарта, как находит целый букет, и все до одной — выкрашены в черный. Сальери почти чувствует, как шипы рвут стенки горла — иначе отчего же говорить становится так трудно?

Сальери понимает, что ненависть, которую он питает к Моцарту — и которая имеет очень странную природу — разрастается, словно виноградная лоза по стенам.

——————

——————

Сальери временами впадает в бред и молит Всевышнего, чтобы Моцарт перестал преследовать его во снах и наяву, ибо найти в себе силы оттолкнуть юношу он не сможет.

Spirito Santo, стою на коленях,
я так устал бесконечно молить —
избавь меня от неправедных мыслей,
не дай
мне
согрешить.

* * *

Тот день выдается пасмурным — ветер кренит к земле верхушки деревьев, небо покрывают серые облака, как медную монету — патина.

Ливень хлещет нещадно, так громко, что закладывает уши, и невозможно разобрать ни чужого разговора, ни стука собственных каблуков о вымощенную дорожку.
В воздухе витает запах мокрой травы, сырости и гвоздики. У стен церковной школы — воскресный рынок под навесом. Торговки шумят, катаются по столам сочные красные яблоки, пузатые, как хорошая баварская кружка, шлепаются на лавки булки с сахаром, пахнущие так, что хочется остановиться посреди площади и вдыхать, вдыхать сладкий аромат, пока не закружится голова.

Сальери видит Моцарта, который выглядит растрепанно — на его щеках играет румянец, под глазами едва заметные синяки, — но все еще изящно и аккуратно. Мужчина впервые видит его без парика: его волосы, влажные от дождя — от природы кудрявые, светлые; локоны вьются на кончиках золотыми змейками.

Он считает монетки на ладони, протягивает их полной немке в летах, та вручает ему остывший хлеб и шутит — Моцарт сияет растерянной и пугливой улыбкой, будто мальчишка, забравшийся в повозку со сладкими яблоками и обруганный за свой поступок. На улице не прекращается ливень, поэтому с его волос течет вода, капает с носа на алый камзол — немка
подзывает к себе следующего. У Моцарта улыбка неширокая, недетская, едва трогает губы, хотя в глазах Сальери он ребенок совсем.

— Ave, Mozart.

Сальери подбегает к вышедшему из-под навеса Вольфгангу, делясь с ним зонтом — глупый мальчишка, будто нарочито делает все, для того чтобы слечь — и ловит удивленный взгляд на себе.

— Ave, Salieri! — радостно и громко говорит он, но голос рассыпается в каплях ливня.

Антонио вслух говорит ему о своей ассоциации с беспечным детством и яблоками: Вольфганг изумленно вскидывает брови, замирая на месте.

— Сальери, даже десять рюмок австрийского шнапса не изменили бы моего отношения к яблокам: я их истинно ненавижу. Мне нравятся груши, они на вкус, как мед.

Светло-серые глаза юноши встречаются с его взглядом. Взглядом вкуса муската, корицы и мышьяка. Только мышьяк этот выступает в самом конце.

— Не хотите пропустить по кружке темного hofbräu в ближайшем трактире?

* * *

Просторный зал с высоким потолком практически переполнен, но юная фройляйн, которая щеголяет в корсете среди длинных столов, оказывая шутливые знаки внимания местным бюргерам, едва завидев новых посетителей хлопает ладонью по свободной скамье, призывая сесть. Из другого конца огромного трактира слышится веселая музыка, полная жизни и озорства; легким девичьим напевом звучит флейта, басом ей вторит фагот.

Фройляйн ставит перед ними две кружки: те гулко звякают о деревянную поверхность стола. Вольфганг хватает одну, делая несколько глотков, и мужчина следует его примеру. Здесь сверкающий венский лоск сливается с блеском начищенных лавок, а музыка двоих обесценивается, словно медный грош.
Мгновение — и Сальери не видит Моцарта перед ним. Юнец пускается в пляс: он кружится по залу в стремительном танце: каблуки туфель вздымают пыль с деревянного пола, а правой рукой Вольфганг взмахивает как бы невзначай, но Сальери видит, что он дирижирует трактирному оркестру, рисует пальцами отрывистые контуры мелодии.

Сальери всматривается в юношу —
та часть, что до сих пор отзывается о нем, как о придворном шуте и взбаламошном мальчишке, отчего-то одаренным необычайным музыкальным талантом, проклинает его.

В остальном же Сальери сравнивает его с лучшим творением Божьим. Сами небеса отвергли этого человека, познав его совершенство — Сальери ненавидит его, боится и хочет сложить к ногам Вольфганга Амадея Моцарта всю империю.

И на мгновение он думает: яд на губах Моцарта смотрелся бы так хорошо.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Император музыкальными талантами вовсе не отличается и, тем не мене, любит собирать композиторов в Хофбурге на утреннее музицирование — ноты режут слух, словом, его у императора и нет, а Моцарт в какой-то момент склоняется над ухом Сальери и быстро шепчет: «музыка — возлюбленная требовательная, не так ли, синьор?»

Сальери молится чаще, чем обычно, потому что в голове ужасные, воистину ужасные, черные мысли.

Он пытается избегать Моцарта. Скоро его забудут, конечно — хотя Император продолжает лелеять надежды на удачную постановку зингшпиля. Кто-то из придворных весьма точно сравнивает его с Людовиком XIV, падким на яркие костюмированные кавалькады и балетные постановки. Сальери знает, что Иосиф II, будто ребенок, увлекается всем новым, а когда игрушки надоедают, бросает их оземь. Музыки это касается в первую очередь. Она — самая любимая игрушка, хрупая стеклянная статуэтка, испещренная трещинами и зазубринами.

И мужчина вспоминает слова Розенберга — «мальчишку скоро затопчут, ему не пробиться».

Сальери хочет думать, что ему все равно. Сальери хочет думать, что Моцарт — это просто делирий, и совсем скоро маэстро оправится от недуга.

И даже тот факт, что Моцарт – не плод его воображения, — ave maria, gratia plena — а всего лишь юный, донельзя уверенный в себе австриец — не убавляет страданий.

——————

——————

Премьера зингшпиля совсем скоро, Розенберг сердечно просит Сальери все проконтролировать («ах, лучше бы этот выскочка оставался в Зальцбурге и дальше писал мессы для церкви!»)

Сальери присутствует на очередной репетиции Моцарта, — слава Господу, Розенберг больше не появляется — отсиживается на последнем ряду и пытается не замечать тремор в собственных руках, скрытых за складками черного камзола. Дело, конечно, в холоде.

Над сценой возвышаются белые стены с причудливым резным орнаментом, тяжелые алые занавеси освещены солнечным тусклым светом. Сальери поднимает голову и опустошенно смотрит на прозрачный купол, теряющийся в облаках.

— Стаккато! Ре-минор, соль-диез, виво... и непременно — до, полутон! Второй такт... Хорошо. — голос Моцарта раздается где-то впереди.

Сальери закрывает глаза и думает, что музыка юноши столь же живая, стремительная, словно цыганское фламенко, которое ему довелось когда-то увидеть в детстве. Черноглазые девушки в длинных юбках из лоскутков яркой ткани кружились в танце, отбивая ритм босыми стопами — Моцарт не отрывает пальцев от клавиш, не игнорируя ни одной октавы.

Музыка Сальери — это строгий профессионализм. Музыка Сальери — не звуки, срывающиеся с инструмента, а ноты, черным клеймом въевшиеся в голову итальянца. Моцарт появляется на каждой опере Сальери и говорит, что чувствует его музыку, как свою собственную; говорит, что его музыка прекрасна и витиевата.

Сальери не верит.

Он знает, что его музыка безнадежно мертва.

Жуткая мысль, что, возможно, ему временами становится трудно дышать от любви отнюдь не к музыке Моцарта, приходит чуть позже.

* * *

— Я чувствую – ваше дыхание сбилось.

— Здесь душно. Моцарт, вы доведете меня до греха.

— Похоти?

— Убийства.

* * *

Это очередной прием, и Моцарт играет какую-то легкомысленную импровизацию, а Сальери мучается от головной боли — логичное последствие бессонницы, вызванной невозможностью закончить симфонию.

Моцарт стоит в гуще событий, смеется, шутит, слушает фройляйн Ланге (в девичестве — Вебер) и — в самом деле? — хочет уйти.

Сальери видит.

Сальери зол, настолько, что мгновениями перехватывает дыхание. Он следит за малейшим шагом Вольфганга, вылавливая его худой силуэт в толпе, считывает с лица веселье, задумчивость, настороженность, возмущение, счастье.

Как, оказывается, легко сойти с ума.

И Сальери снова сбегает. На широкий балкон, — тот самый, где два месяца назад Моцарт пьяно смеялся и говорил о своей ненависти к вельможам, — и тяжело вздыхает.

Он не хочет больше видеть его, кажется, никогда.

— Маэстро, отчего вы так мрачны?

Сальери думает, что Моцарт — безумец, что он стоит непозволительно близко и что у него проблемы с координацией.

— Отчего вас это заботит?

Моцарт смотрит на Сальери удивительно ясными глазами. Светлый горный мед. Альпы, Коста-Серина, снег, лежащий на скалистых верхушках, белые цветы, что распускаются в начале апреля.

Кажется, уединяться на балконе — теперь их добрая привычка. В прохладе ночной Вены
они рано или поздно оказывались вдвоем.

— Мне снился скверный сон прошлой ночью. — он пропускает мимо ушей вопрос, исполненный холодом, и смотрит вниз, на простирающийся под балконом сад. — Розы оплели мой крест, и их шипы впивались в кожу.

Он говорит это как-то не по-моцартовски бесстрастно. Сальери почти обеспокоен.

— Советую вам перестать злоупотреблять алкоголем.

Моцарт улыбается плутовато. Он позволяет себе слишком много. Сальери едва дышит, когда руки его тянуться к черной атласной ленте, перевязывающей темные волосы. Чуть тянет ткань.

— Почему вы смотрите на меня, как ребенок на вазу с карамелью? — шаг, другой. — Нравится карамель, синьор? Хотите попробовать?

— Что бы сказала церковь, зная, что мессы и псалмы сочиняет столь грешный человек? — шепчет Сальери.

— Я не верю ни в справедливое возмездие, ни в рай, ни в ад. Бог умер, Сальери, умер в людских сердцах. Посмотрите вокруг — что вы видите? Много ли нравственности в жизни всех этих франтов? — он усмехается, и Сальери хочет залепить ему пощечину.

— Вы содомит и мужеложец, — безжалостно кидает мужчина, отходя от Моцарта. Он оправляет камзол и затягивает ленту.

— Пóлно врать самому себе, Сальери.

— Вы безбожник.

Бокал в руках Моцарта движется из стороны в сторону, и вино плещется внутри, напоминая бурю. В следующий же миг бокал падает со звоном на каменный пол, а Моцарт резко толкает Сальери к стене, — кажется, он успевает услышать собственный вскрик.

— Слабый вы человек, Сальери, — говорит он, когда итальянец ощупывает свой затылок. Внезапно Сальери осознает, что под его голову подложен небрежно свернутый моцартовский камзол.

А Моцарт целует его.

Целует глубоко, целует так, как, наверное, не позволяет себе целовать ни одну фройляйн, но синьор — не девушка, хоть у него и подгибаются ноги и перестает хватать дыхания от одной мысли о чужих губах и чужом языке. Моцарт целует его со всей страстью, с которой он отдается всем своим занятиям. Так, будто это необходимо. Так, будто его не отпустят, пока Сальери не сдастся и не ответит.

Но Моцарт отстраняется и выжидательно смотрит.

Сальери не позволяет Моцарту говорить о...

Ему страшно просто думать об этом.

Но он видит.

По глазам, ярким и искренним, сверкающим в тени балкона: видит, что Моцарт хочет дать прорваться чувствам, всей своей нежности и мягкости.

Сальери не верит. Не хочет верить.

Он видит, как в приоткрытых губах уже зарождаются слова, которые ему никак нельзя слышать, и спешит к тяжелым дверям, когда его хватают за рукав камзола.

— Не смейте ронять и слова. — шепчет мужчина, качая головой.

— Сальери, можете закрыть глаза на вещи, которые не хотите видеть, — Моцарт смотрит ему в глаза донельзя серьезно. — Но вы не можете запереть свое сердце, чтобы не чувствовать то, что чувствуете ко мне.

Мужчина качает головой, и в глазах Вольфганга виден то ли страх, то ли боль, то ли все вместе:

— Разве я не был для вас сердцем верным, за что вы боитесь меня, как чумы?

— Я умру, но не возьму вашей руки.

Сальери хлопает дверью.

——————

——————

В день премьеры долгожданного зингшпиля, — «Похищение из сераля» — в здании Бургтеатра слышутся перешептывания, шелест партитур, шорох пышных платьев и взмахи вееров в хрупких, аристократично бледных пальчиках взволнованных дам.

— Позвольте, я пройду за кулисы – необходимо удостовериться, все ли в порядке. Ждите меня в ложе. — Сальери учтиво кивает Розенбергу.

Он огибает холл, мельком оглядывая снующую в нем знать, и спускается за сцену, скрываясь за неприметной боковой дверью.

Мужчина расслаблено вздыхает, не морщась больше от марева духов и неестественно радостных голосов.

В декорационном складе прохладно и тихо, только собственные каблуки выбивают четкий ритм, который придает уверенности и разбивает гнетущее молчание. Теперь не обязательно держать спину прямо, и он позволяет себе прислониться к стене, прикрыв глаза.

Дверь, скрипнув, распахивается, впускает в пространство сценического кармана звуки торопливых шагов.

Виновник торжества является без сопровождения, и потому без обычной бравады проходится по паркету. Моцарт скрывает за насмешливой ехидцей мелькнувшее на лице удивление. Никто не собирается сдавать позиции, никто не желает показывать слабость.

— Синьор Сальери, — вежливо кивать Моцарт не умеет, так что выходит что-то комичное, — неужели вы решили почтить визитом премьеру моей оперы, однако, не желаете ее видеть?

Глаза горят. Они смеются, но австриец не шутит.

— Отнюдь, маэстро. За подмостки меня привела личная просьба Его Величества. Оркестр, конечно, виртуозно владеет своей работой, но я сомневаюсь, что он справится с ней без вашего руководства.

Они смотрят друг на друга оценивающе, только Моцарт никогда не сможет похвалиться спокойствием Сальери, а тот будет сожалеть о том, что не может вести себя более фривольно.

— Желаю вам удачи, Моцарт.

— Я не нуждаюсь в ней. — резкая фраза слетает с губ прежде, чем австриец успевает ее обдумать, но Сальери привык.

— Вам пора. — в унисон произносят оба.

Внезапно шаг назад — Моцарт наблюдает за ним, не отводя любопытного взгляда.

— Вы все еще будете утверждать, что пришли сюда не по своей воле? Что вам нет до меня дела? — Моцарт смотрит пристально.

Сальери хочет сбежать, как и в предыдущее разы — взгляд падает на дверь, но в то же мгновение итальянец чувствует, как Вольфганг сжимает рукава его камзола.

Так же исподлобья глядя, Моцарт затравленно ждет. Он боится услышать правду.

— Не смейте молчать. — шипение, завуалированное под шепот, иглой вспарывает слух. Узкий проход залит темнотой, и Сальери кажется, что голос Моцарта дрожит. Он не верит, что это явь.

— Мне без вас трудно дышать, маэстро, — шепчет тихо Моцарт. Глаза застилают слезы, опьянение и, кажется, любовь.

Сальери жмурится и выдыхает:

— Ну так задохнитесь.

Хлопок двери оповещает, что в тесном темном коридоре больше никого нет.

Моцарт опускает взгляд в пол.

* * *

Это триумф.

Вена восторженно взвывает лишь от упоминания о Моцарте и его постановке; Его Величество император Иосиф II говорит, что тяжеловесность немецкого Вольфгангу удалось преобразить в мягкий, певучий лад. Это триумф.

Сальери старается не выходить в свет, ссылаясь на то, что находится в плохом здравии. Там повсюду золото, лепнина и кипенно-алый бархат, молоденькие дамы носят юбки с панье.

А еще, непременно — Моцарт, и это куда хуже.

* * *

Сальери почти не удивляется, когда одним вечером распечатывает конверт с письмом от Моцарта, и содержание оказывается слишком коротким.

«Позабыл я все гаммы. Здесь негде играть.
Даже терции вспомнить — сплошное мученье.
Приезжайте, mio caro. Разломаем кровать.
Вам — свобода, а мне, черт возьми, развлечение»

—— M.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Массивный телескоп находится под самым потолком и выходит в округлое оконце, сделанное в кровле; в дальнем углу комнаты слышится крысиный писк, от которого почти передергивает; вдоль стены тянутся стеллажи, уставленные пыльными колбами, всевозможными склянками, мрачного вида кувшинами с пожелтевшими от времени бирками.

— Мыши, — выдыхает Сальери, вертя маленький пузырек с ядом в своих пальцах. — Их ничто не берет, плодятся, как...

— ...мыши, — услужливо подсказывает аптекарь, смеясь и обнажая желтые клыки — его смех похож на звяканье множества склянок, которыми заставлена вся комната. Сальери не может отвести взгляд от мышьяка.

——————

——————

Он убыстряет шаг у собора, стремясь поскорее его миновать — что-то внутри ноет и не позволяет смотреть на аскетичную строгость, на готическое кружево, на силуэты колоколов в рубище серого камня, на вериги высокой ограды. Путь туда Сальери уже закрыт.

Небеса не простят ему этот грех.

— К черту небеса, — роняет под нос Сальери.

Ждите же, Моцарт.

И что б не говорил Господь,
но все, что мне дала любовь —
умение стрелять вперед того,
кто
атакует.

***

Сальери откупоривает флакон и высыпает порошок в бокал с вином, аккуратно взбалтывая.

От Моцарта пахнет дешевым трактиром и желанием близости. Он сидит на кресле перед Сальери, вальяжно устроившись среди ласки алого бархата, улыбается лукаво, будто с вызовом, и держит в руках бокал. Он не замечает выпавшего на дно необычного белого осадка.

Моцарт не сделал еще ни глотка, но выглядит так пьяно, что издевательский, чужеродный голос в голове Сальери рекомендует отдать его на растерзание первой попавшейся куртизанке.

— Если я поцелую вас сейчас, вы меня не оттолкнете. — со стойкой уверенностью говорит юноша, не сводя с Сальери глаз.

Моцарт подносит бокал к губам.

Сальери знает, что сейчас последует томный стон, полный боли, у Моцарта потемнеет в глазах, и бокал разобьется, выпущенный из холодных рук.

Сальери не хочет этого видеть.

— Вино отравлено. — выдыхает мужчина едва ли не беззвучно, голосом внезапно ослабевшим, но Моцарт слышит. Слышит, улыбается так же лукаво и норовит сделать глоток. Вино касается губ.

Сальери вырывает бокал из рук Моцарта прежде, чем он успевает отпить яда, и, чертыхаясь на итальянском, отчаянно пытается стереть с губ юноши алые капли.

Он не понимает, как это выходит, но Моцарт снова толкает его — на этот раз в спинку кресла, обитую бархатом, и оказывается на коленях мужчины, нависая над встревоженным лицом.

— Я прекрасно знаю, что вы подмешали в вино.

Пуговицы камзола Сальери цепляются за кружево на рукавах рубашки Моцарта. Он ведет рукой по щеке Сальери, который загнанно дышит, когда пальцы спускаются ниже, к шее, развязывая туго затянутый воротник.

— Я все вам прощаю. Вы – ревностный католик, и для вас выбор был сложным: между «люблю» и «не смей согрешить».

Сальери отстраненно думает, что он должен попытаться прекратить это. В следующую секунду Сальери закрывает лицо руками и истерично всхлипывает, будучи не в силах оттолкнуть Моцарта.

Кажется, единственный, кого отравляют этим вечером, становится Сальери.

Пока его сотрясают рыдания, Моцарт шепчет что-то успокаивающее, не переставая гладить Сальери по волосам, шее, груди, но этого недостаточно, и юноша мягко, но настойчиво отводит руки мужчины от лица и нежно, почти невесомо целует его.

И Сальери не может не податься ему навстречу, не может не схватить его и не может не начать жадно целовать в ответ.

Потому что если Моцарт — всего лишь делирий, то можно не останавливаться.

Вольфганг усмехается и расстегивает рубашку, скользит губами по шее, вверх, еще выше, обжигает ухо дыханием — дрожь уже не подавить, не скрыть, — и пытается что-то шептать, но Сальери не слушает — слова не нужны, нужен только Амадей, весь, целиком, без остатка, с его сбившимся дыханием, закушенной губой и прядью на мокром лбу.

* * *

— Искусство плотской любви дается вам лучше, чем искусство музыки.

В полутьме раздается вздох, и Моцарт сжимает коленями бока Сальери, опускаясь на член. Бедра Моцарта ритмично двигаются, и пальцы итальянца соскальзывают с горячей влажной кожи. Вольфганг едва заметно дрожит, пряди прилипли к вискам; когда он закрывает глаза, его мокрые ресницы отбрасывают невидимые острые тени на приоткрытые губы. Сальери забывает морали и всю эту сдержанность, когда Моцарт наклоняется и берет в рот его пальцы.

— И что же заставляет вас предаваться любви с человеком, которого вы ненавидите, Сальери?

— Ах, заткнитесь, заткнитесь, Моцарт.

Сальери позволяет чужим эмоциям захлестнуть себя. Или уже своим — он не понимает. Он прижимает Моцарта к шелковым простыням, держит его руки, шепчет ему на ухо нежности на своем родном языке.

Капельмейстер всматривается в покрытое испариной лицо: тронутые румянцем скулы, покрасневшие, закушенные губы, рьяно пульсирующая жилка под тонким мальчишеским подбородком.

* * *

— Музыка должна заставлять людей задумываться, а ты учишь их летать. Зачем учить летать бескрылых?

Сальери ненавидит фамильярность и видит в обращении по имени недопустимую вольность, но у Моцарта, не видящего никаких границ, «Антонио» выходит просто, а Сальери с каждым «Вольфганг» как будто снимает с себя вросшие в кожу доспехи и преодолевает выстроенные вокруг себя стены.

Но Вольфганг быстро отбрасывает и «Антонио» в обращении, оставляя певучее, выверенное по слогам и как-то особенно музыкально звучащее в его исполнении:

— Тони... —  он вытягивается утомленно на кровати, гладя щиколотку мужчины пальцами ног. Частое дыхание словами любви оседает на щеке Сальери. Тонкими музыкальными пальцами юноша вырисовывает на груди итальянца скрипичный ключ. — Как же ты не понимаешь? Музыка ведь не в нотах, а в тишине, которая живет между ними.

Сальери никогда не думал, что его имя может звучать так сладко из чужих губ. Особенно — из губ Моцарта.

— Герр Моцарт, вы записались в ряды поэтов? — усмехается Сальери, и юноша улыбается.

— Ты слышал когда-нибудь, как звезды на небе поют канон?

Моцарт предельно серьезен.

Сальери сонно смотрит в окно — лоскут беззвездного неба словно растянут на ставнях и прибит к ним ржавыми гвоздями. Где звезды? Они ведь были совсем недавно.

Он поворачивается к Моцарту и целует его плечо. Как сладостно, как горько.

Так пахнут лилии — невыносимо одуряюще, Моцарт одет в этот запах, кажется, что этот запах будет преследовать его до смерти. Сальери носит его в шкатулке самых любимых вместе с запахами нотной бумаги, театра и вечерней прохлады у реки.

— Слышал. Кажется, это было два месяца назад.

Моцарт садится на постели и проводит ладонями по лицу Сальери, изучая прикосновениями, всматриваясь. Лоскут темноты растягивается, наползая на них.

— Васко да Гама палил из пушек по всем портам, куда собирался причалить. Ты поступил так же со мной.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Сальери важно побеждать Моцарта на публике.

Важно выигрывать в глазах людей, потому что, когда вечерами они остаются одни, Сальери проигрывает, безоговорочно капитулирует, разбивается, раскалывается после первого же поцелуя, каждый раз заново. Для Моцарта это — тоже соревнование. Он улыбается в предвкушении, и в глазах у него искры азарта, как будто хоть раз все может закончиться по-другому.

Моцарт целует его быстро, нагло, обхватывает горячей рукой за шею и отстраняется на секунду, смотрит с насмешкой и вызовом, провоцируя сделать следующий шаг. Сальери срывает следующий поцелуй, прикусывает нижнюю губу, никогда — до крови, но слизывая сразу стон боли и наслаждения, властно прижимает к себе.

— Никогда не отдавайте меня в чужие руки. — шепчет юноша, прижимается ближе к Сальери и смотрит тому в глаза. — Не отдадите?

Сальери важно побеждать Моцарта на глазах публики.

Потому что в ушах звучит наглое «Сальери, вы придурок», сказанное во тьме коридора дворца.

Потому что все еще слышится шипящее «Моцарт, вы болван», сказанное в ответ в том же коридоре.

Потому что через секунду после этой фразы Сальери чувствует тепло чужих рук, прижимающих его к стене.

Еще через секунду — шепот на ухо: «Сальери, я приеду к вам сегодня вечером, и тогда мы разберемся, кто из нас болван».

Потому что наглая улыбка, «Сальери, вы точно свихнулись», нервные движения, отчаянные попытки не выдать своих мыслей. И Моцарт, неожиданно для Сальери подошедший на такое маленькое расстояние, что Антонио мог разглядеть его ресницы, каждую по отдельности.

Слишком обжигающий, слишком прекрасный, слишком... слишком Моцарт для всего-навсего Сальери. Но это «слишком» для Моцарта — чих, и, разрывая все придворные морали, все человеческие морали, религиозные морали, морали все имеющиеся в этом мире и имевшиеся когда-либо, Моцарт касается его губ. Ярко, гулко, фантастично.

— Люблю тебя за то, что ты горишь: ты принял боль, и боль боготворишь.

Насколько горяча была их ненависть при людях, настолько же горячей была их... не любовь, не страсть, нет, не эти слова.

Их связь, полная удуший, припадков, истерик, метаний, вся неправильная, противоречащая всему сущему.

Пронести это чувство, укрывая его от людей, укрывая ото всех — не самое сложное, что было между ними. Самое сложное было подстраиваться под Моцарта, чувствовать его мгновенные перепады настроения. Учиться довольствоваться тем малым, что Сальери давал Моцарту на балах при дворе: мимолетные безразличные взгляды. Учиться видеть в безразличие тот блеск, который загорался в глазах Сальери, как только они оставались вдвоем.

Потому что сердцебиение, скачущее, тяжелое, рваное; потому что прикосновения, сводящие с ума; потому что Моцарт, воплощающий в себе все безумие мира. Потому что смятые камзолы, сорванные парики, приглушенные стоны, дрожащие руки, судорожный шепот странных слов друг другу в губы.

— Вам нравится то, что вы видите? Да? Вы упиваетесь тем, что я пал перед вами, не так ли?

* * *

Моцарт говорит сам с собой, в случайном порядке катает шары по бильярдному столу и иногда отвечает на пение своего скворца, говоря что-то вроде: «нет, мой друг, там лучше подойдет соль-бемоль». И делано смущенно пожимает плечами на смех Сальери после таких разговоров.

Они порой музицируют вместе, иногда Сальери аккомпанирует на фортепиано скрипичным импровизациям юноши, но чаще и охотнее они играют в четыре руки, и Антонио чувствует неловкость, не успевая за Моцартом в его порывистом вдохновении.

Моцарт разный. Он веселый и беззаботный, много шутит, иногда говорит такие вещи, что только его скворец мог спокойно воспринимать их, не заливаясь краской. В обществе он  любезен с дамами, но часто говорит никому непонятные слова, адресованные одному Сальери, в которых тот отчетливо видит наглое заигрывание. Они перебрасываются фразами, истинный смысл которых понятен им двоим, едва сдерживая глупые усмешки и сохраняя серьезность, чтобы рассмеяться потом по дороге домой.

* * *

Сальери знает о материальных проблемах Моцарта — о том, что у нет заказов и учеников, о том, что благодаря стараниям придворных крыс и Розенберга его оперы перестают утверждать одну за другой.

— Вольфганг, — осторожно и вкрадчиво начинает он, — ты же знаешь, что если тебе понадобятся деньги, ты всегда може...

И получает гневную тираду гордеца, ясно дающего понять, что никакие подачки ему не нужны, и добавившего к этому несколько обидных слов. Сальери морщится.

— Прости, — говорит Моцарт сразу же, опускаясь рядом с Сальери на диван. — Я не должен был вымещать на тебе свою усталость.

Сальери вздыхает. Кажется, среди прочего он назвал его продажным подхалимом или подстилкой императора, за что в первую секунду хотелось влепить ему пощечину, но вместо этого Сальери, как обычно, обнимает его и касается губами лба. Руки его при этом немного дрожат.

— Герр Моцарт, вы...

— Безнадежный дурак?

— Мое солнце.

* * *

Вольфгангу — четвертый год, он живой, веселый, кучерявый ребенок, и у него чувствительное сердце: по нескольку раз в день он обращается к отцу, матери, сестре и старой служанке Амальхен с вопросом: любят ли они его? И если кто-то в шутку говорит «нет», глаза ребенка наполняются слезами и он разражается громкими рыданиями.

— Вы любите меня? — спрашивает Моцарт у Сальери, когда ночь накрывает Вену легкой вуалью тьмы.

Сальери задумывается и через какое-тот время отвечает:

— Если бы вы сейчас сказали мне застрелиться, я бы проклял вас самыми страшными словами и пустил себе пулю в сердце.

* * *

— Быстрее-быстрее-быстрее... — лихорадочно частит Моцарт. Его ноги скрещены за спиной Сальери, а пальцы железной хваткой вцепились в плечи. Он кусает губы, чтобы не выдать себя криком, жмурится, закидывает назад голову.
Растрепанный, возбужденный и почему-то невероятно красивый.
Через минуту он сползает по стене на ковер, вытягиваясь на нем. Сальери хмыкает и ложится рядом.
С покосившейся тумбы лохмотьями свисает кружевная салфетка, на серебряном подносе стоит бокал с вином. Кажется, он будет преследовать Сальери вечность.

— Иногда мне кажется, что фибры моей души –не просто тончайшие нити, а пять линеек нотного стана с нанизанными на них нотами. — молвит Моцарт.

— Вы не нотная тетрадь, amore mio.

Моцарт делает глоток вина (сердце Сальери отчего-то пропускает удар) и бесцветно говорит:

— Мне поступил заказ на реквием. Аванс – сто дукатов.

Сальери смотрит на Моцарта почему-то обеспокоено.

* * *

Сальери, я помню. Увы — слишком много.
Вы подкупили меня добротой.
И взгляд ваших глаз — изучающе-строгий –—
запал мне в ту бездну, что
вами
зовется
душой.

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂▂

Сальери волнуется за Моцарта.

Он часто под утро вытаскивает юношу из затхлых кабаков — кажется, чем больше он говорит Моцарту о вреде алкоголя, тем больше его к нему тянет. Сальери злится на него за это, а Вольфганг извиняется перед ним и оказывается наутро в тех же местах.

— Собираетесь куда-то? — спрашивает Сальери, появляясь вечером на пороге дома Моцарта, который как раз собирается его покинуть.

— Я обещал вам, я знаю, но...

Сальери не слушает дальше, он толкает Моцарта обратно в дом и закрывает дверь, по-хозяйски оставляет верхнюю одежду в прихожей и ведет Вольфганга в гостиную, стягивая там с него пальто. Моцарт стоит, покорно опустив голову и позволяя о себе заботиться.

— Ответьте мне: почему? — спрашивает мужчина, останавливаясь перед Моцартом, но тот только качает головой, и Сальери раздраженно громко выдыхает.

— Как мне вам помочь? — смягчаясь, спрашивает он. — Что мне сделать, чтобы вы могли забыть и свои мрачные мысли, о чем бы они ни были, и тягу к вину?

— Останьтесь со мной, — просит Моцарт тихо. — Я не могу просить вас об этом каждую ночь, но хотя бы сейчас...

— Если дело стало только за этим, я готов провести всю оставшуюся жизнь, не отходя от вас.

Во взгляде Моцарта — беспомощность и попытка найти поддержку и защиту от чего-то неведомого у Сальери, когда он приближается к нему. Вольфганг касается губами подбородка Сальери, будто не желая тянуться до губ, и кончиками пальцев, натертыми струнами, дотрагивается легко до обнаженной кожи под рубашкой. Сальери пугает эта слабость, но он послушно поднимает его на руки и доносит до кровати.

— Может быть, не стоит сейчас... — с тревогой просит Сальери, но Вольфганг качает головой, обнимая его руками за шею.

— Я хочу быть с вами сейчас так близко, как только можно. Пожалуйста.

* * *

Я схожу
То ли с ума, то ли с планеты.
Постскриптум, читайте, Сальери.
Я
люблю
вас
до смерти.

* * *

— Кажется, я пишу заупокойную мессу по самому себе. Мне страшно, Тони. — Моцарт тяжело дышит. — Иногда мне кажется, я чувствую дыхание смерти на своем затылке, и...

Сальери, зажмурившийся, будто это позволяет ему не слышать всех этих слов, перебивает юнца, бережно прижимает его к себе, поцеловав в висок.

— Единственно дыхание, которое ты чувствуешь сейчас – мое. — с твердой убежденностью произносит мужчина.

* * *

Моцарт продолжает появляться в обществе, пусть и не вызывает прежнего восторга — он вял и все чаще кривится от плохо скрываемой боли. Сальери наблюдает за ним пристально, готовясь броситься на помощь, но Моцарт, ловя этот взгляд, предостерегающе качает головой.

Приспешники Розенберга, приближенные к императору, ссорят труппы, устраивают скандалы, выгоняют Моцарта с позором, стирают его имя с уст публики, с афиш, вытравляют его из самого венского воздуха, смахивают, будто его и не было.

Сальери безвольно наблюдает за этим, будучи не в силах помешать. Капельмейстер императора не имеет права перечить Его Величеству. И им не нужны лишние слухи.

Моцарт пишет реквием. Он работает днем и ночью, комкает листы, переписывает ноты, чертыхается, пьет, как последний трактирщик; бредит, жалуется на сильные головные боли, тошноту, слабость, на постоянные видения таинственного незнакомца, заказавшего траурную мессу.

Моцарт засиживается допоздна и пишет при одной свече, опершись на бильярдный стол, из-за чего Сальери, дремавший в кресле при нем, часто ворчит, что он испортит себе зрение. Вольфганг пытается ласково смеяться, целует его и заставляет ложиться рядом с собой на кровать.

Сальери искренне обеспокоен.

* * *

— Вольфганг, вам нужно поспать, — говорит Сальери, когда часы пробивают четыре раза, а комната уже наполняется предрассветными тенями.

— Я благодарен, что вы заботитесь о моем сне, но сначала мне нужно закончить свою мысль.

Он устало улыбается куда-то в свои записи, и Сальери с любопытством заглядывает ему через плечо.

Реквием выпивает Моцарта, осушает, как если бы юноша был бокалом отравленного вина.

— Ваша мысль не похожа ни ноты, ни на слова, ни на одни известные человечеству знаки. Вы ведь завтра это не разберете.

— Разберу, — отвечает Моцарт упрямо, рисуя что-то похожее на четвертную паузу.

— Скажите, — понизив голос, сменяет тему Сальери, — когда последний раз вы встречали рассвет?

— Не знаю. — Моцарт пожимает плечами и задумывается. — Наверное... никогда. Я не встаю так рано, а если сижу до утра, то под конец падаю в кровать без сил, тут уж не до рассвета.

— Тогда идем сейчас, пока вы не пропустили все самое красивое.

И Сальери, заставив Моцарта отложить перо и взяв его за руки, заставляет его подняться и подойти к окну, отдернув штору, открывая серый в сумерках мир. Сальери останавливается  за его спиной, обнимая сзади и, поставив подбородок ему на плечо, наблюдает, как действительность наполняется красками. На чистое небо выплескивается сияющее золото, расползается по нему и застывает на рифленых кусочках далеких тонких облаков, выцветает по краям до сиреневато-розового и бледнеет.

— Это прекрасно, Тони, — шепчет Моцарт тихо, и скоро Сальери чувствует, как его голова опускается на грудь, а сам он повисает на руках итальянца. Он просто засыпает в его объятьях, и Сальери, смеясь про себя, перетаскивает его на кровать и задергивает шторы. Глядя на спящего Моцарта, он думает почти с ужасом, что действительно его любит.

Всеми угольками, оставшимися от сожженного завистью сердца.

В жизни Моцарта мало рассветов, но все из них он встречает с Сальери.

* * *

Моцарт болен.

Сальери видит неестественный румянец на щеках Вольфганга, слышит его надрывистый кашель, чует запах лечебных трав, исходящий от его волос.

Моцарт двигается неуверенно-медленно и почти падает на диван, и Сальери с внезапной злобой — на самого себя ли, на Моцарта ли — думает, что тот шел к нему под ледяным ноябрьским дождем.

Господи, какой идиот.

Какой упрямый, гордый, невозможный идиот.

— Сальери, вы боитесь смерти? — хрипло спрашивает Моцарт с лихорадочным блеском в глазах.

Только твоей, думает Сальери, но вместо этого отвечает:

— Нет.

— А вы думаете о ней?

Только о твоей.

— Нет.

— А я вот думаю, — Моцарт криво улыбается, — и вижу ее иногда. Точнее, его. Знаете, мне кажется, что у моей смерти будет такой же черный камзол, как у вас...

— Вы говорите вздор, м–

— Прошу, Тони, пообещай мне, что ты будешь держать меня за руку, когда... — Моцарт заходится кашлем, — когда я буду уми...

Сальери чувствует, что к горлу подступают рыдания и его хватает только на короткое:

— Почему?

Моцарт улыбается — так, как улыбался еще до болезни, ярко и искренне:

— Потому что вы не боитесь смерти.

* * *

Сальери вызывает экипаж, на руках заносит Моцарта в карету, наплевав на все правила приличия и вялые возмущения гения — и ни на секунду не отпускает его.

Как будто в самом деле боится, что Моцарт может умереть.

Сальери его обнимает и шепчет куда-то в макушку:

— Я ей тебя не отдам.

Шепчет, конечно, на итальянском,
но Моцарт все понимает.

* * *

«Вы любите меня, Сальери?»

Моцарт бледен, точно одна из придворных фрейлин, выбелившая щеки свинцом, и под натянутой на острые углы лица полупрозрачной кожей Сальери видит лилово-голубые разводы истончившихся вен.

— Я люблю вас, маэстро. — шепчет Антонио, целуя холодные руки Моцарта, — Люблю до смерти.

Моцарт вымучено улыбается.

— Мне кажется, я не успею дописать свой реквием, Тони.

Это было начало декабря.

Начало декабря, когда Моцарт окончательно слег.

* * *

— Спасибо, господи, за все, что ты даешь мне, хорошее или плохое, потому что ничего иного я не смею просить для себя, — Сальери ставит  первую свечу у распятия, зажмуривается и тяжело вздыхает, прежде чем поставить вторую. — Убереги Вольфганга Амадея Моцарта.

* * *

Третьего декабря он вбегает в церковь, на черном пальто лежат крупные хлопья снега, скулы трогает румянец, а закоченелые руки трясутся.

Во тьме горят тысячи восковых свечей.

Не глядит ни на кого, пробегает мимо величественного оргáна, вряд стоящих икон, обессилено падает на колени перед крестом.

И тело его содрогается в горьких рыданиях.

Проходит множество томительных минут, но отчаянный плач не становится тише; пастор обеспокоено смотрит на скрючившуюся на холодном полу фигуру.

— Пожалуйста, не дай ему умереть, пожалуйста, пожалуйста, не дай ему умереть, пожалуйста, господи, пожалуйста, я никогда ничего у тебя не просил, я же пережил все неудачи, так пусть мне станет еще хуже, только пусть он живет, пожалуйста, господи–

Он закрывает лицо руками и крупно дрожит, как серьезно больной. Пастор наклоняется и мягко гладит его по плечу:

— Сын мой, вы так горячо простите.

Ответ — тихий всхлип.

— Зачем им там его сердце? Оно совсем молодое. Пусть лучше возьмут мое, я бы с радостью отдал свою жизнь, пусть бы только он остался жить. Он обещал мне, чертов мальчишка, обещал мне, что не умрет.

— Я уверен, Господь поможет вашему горю.

* * *

Четвертого декабря он возвращается снова. Несколько минут стоит под куполом храма, покупает две тонкие свечи, зажигает их у распятия и тяжело вздыхает:

— Это был самый ужасный год в моей жизни, Господи. Спасибо. Убереги Вольфганга Амадея Моцарта. Для меня.

Больше Сальери не появляется в церкви.

* * *

Думайте обо мне, любите меня вечно, как я люблю вас, и будите моим навеки, как и я — вашим.
Прощайте.
Поймайте их — поймайте — эти три нежнейших поцелуя, которые только что выпорхнули отсюда.

* * *

Моцарт, мне страшно
подумать, понять, осознать —
мне страшно и больно.
Без вас.
Не молчите.

* * *

— Mio caro, я умираю.

На лице Моцарта, что бледнее белых подушек, выступают красные, вызванные жаром пятна. Он улыбается, протягивает руку, которая вместе с его общей бросающейся в глаза худобой кажется совсем тонкой, и касается горячей ладонью щеки Сальери. Он собирается с мыслями, словами, но внезапно не может говорить, не может думать не может дышать.

Сальери задыхается:

— О, боже неправый, зачем забираешь его, он так молод, он должен быть счастлив, он должен творить, он должен любить – я прошу – забери все у меня, но его – пощади.

— Не смей уходить сейчас, глупый мальчишка, — Сальери кажется, что мир заканчивается прямо тут, прямо сейчас, выскальзывает из-под ног и ис-че-за-ет. — Я убиваю вас, — шепчет в отчаянии Сальери. — Я завидовал вам, ненавидел вас и желал вам смерти, а теперь, когда мое желание, в котором я тысячу раз раскаялся, сбывается, я... Не оставляйте меня, Вольфганг, прошу вас. Я не смогу.

Он не понимает, что говорит, будто кто-то диктует его речь, а он произносит ее не глядя. Сальери припадает губами к руке Моцарта.

Моцарт сжимает руку Сальери сильней и улыбается слабо, прозрачно, мучительно, но искренне. Моцарт бредит, он говорит что-то бессвязное, и Сальери плачет: «мальчик мой, как же так?»

Возможно, стоило все же по венам – ножом – чтоб алым декабрьский снег заискрился:
чтобы не так, как сейчас.

— Я так устал бесконечно гореть, — он шепчет, — Сальери, люблю. Но прощу – отпустите.

— Не неси чепухи, Вольфганг! — он утыкается лицом в томно вздымающуюся грудь и отчаянно всхлипывает. — Солнце встает даже после самых темных ночей, значит сможешь и ты!

— Но, amore, я не солнце.

Бледные губы едва приоткрываются, и слова срываются тоже едва: тихо, болезненным шепотом.

Тихий шепот на грани слышимости заставляет распахнуть глаза. В тех, что напротив — слезы. Он щурится и чувствует, как по скуле к уху торопливо скатывается холодная капля, теряющаяся в выбеленных волосах. Моцарт слабо притягивает к себе и целует.

Целует так, будто отказывается верить, что это реальность. Словно не верит, что это правда, что он — Моцарт на смертном одре, который никогда больше не увидит своего Сальери.

Целует так, как если бы это был их последний поцелуй.

— Сальери, я обещаю, мы встретимся вновь. Да, будет сложно, я слышал от мэтров, что чем больше столетий – тем тоньше любовь. При встрече чужими друг другу мы будем, но смерть для меня — не преграда. Хотя и досадно — вы снова забудете, кто я такой
и кем был для вас. Но я подожду. — в голосе Моцарта сквозь смертное спокойствие прорывается надежда. — Вы все вспомните. Верно? Я Моцарт. А вы — мой Сальери. Ныне
и присно, и...

Dies irae, Lacrimosa, не закончить, не успеть.
Из креста сочатся розы — он слышит шелест — ave, смерть.

Моцарт ночами рисует реквием — белое к белому, спасительный свет —

Моцарта выпил до дна его реквием.

Моцарт прозрачен.

Моцарта нет.

* * *

Пятого декабря Сальери выходит из дома Моцарта и пошатывается от горя.

— Вы невиновны, маэстро Сальери.
Люди – как свечи. И вечно не могут гореть. Об Аде не думайте. Каждому да по вере–

— Padre, я предал его. Я дал ему умереть.