Глава 40. Тишина, что дышит луной
Ночь опустилась медленно, будто не решаясь войти.
Небо было светло-серым, почти прозрачным — то самое весеннее небо, в котором луна кажется чуть ближе, чем обычно. Ветер шёлестел где-то между домов, качая старые антенны и редкие ветви деревьев, а в воздухе стоял запах холодного бетона, прелых листьев и далёкого дождя.
Старый подъезд жил своей отдельной жизнью. В нём было всё: скрип ступеней, тень от одинокой лампочки, звук капающей воды где-то на нижних этажах. Но именно в этой тишине — грубой, запылённой, чужой — было место, где Даня чувствовал себя... не в безопасности, но хотя бы на паузе.
Он сидел на ступеньке, прижав колени к груди. Его бордовые волосы мягко блестели под лунным светом, падавшим из окна между этажами. Рядом стояла гитара — молчаливая, как и он сам.
Наушники были в кармане, но он не включал музыку. Сегодня всё вокруг звучало само по себе — слишком тихо, но достаточно, чтобы не чувствовать пустоту.
Шаги.
Тихие, уверенные. Знакомые.
Даня не удивился, когда в проёме показался Алексей.
Он был в чёрной куртке, чуть небрежно застёгнутой, с растрёпанными волосами и усталыми глазами, в которых, несмотря на всё, всё ещё жила какая-то теплая уверенность.
— Ты опять здесь, — сказал он негромко.
Даня кивнул.
— Здесь... спокойно.
Алексей опустился рядом. Металл ступеней тихо звякнул под его весом. Некоторое время они просто сидели — не глядя друг на друга, не говоря ни слова. Луна светила через мутное стекло, вычерчивая на полу холодные линии света.
— Знаешь, — вдруг сказал Алексей, — этот подъезд пахнет... как-то по-домашнему. Странно, да?
— Может, потому что тут никто не шумит, — ответил Даня. Его голос был тихим, как шелест пыли. — Или потому что всё старое. Старое — значит, живое.
Алексей усмехнулся.
— Ты умеешь говорить красиво.
— Я просто думаю вслух, — пожал плечами Даня.
Тишина вернулась. Но это не была неловкая пауза — наоборот, будто само молчание стало их языком. Алексей смотрел в окно, на свет луны, отражавшийся в стекле. Даня — на свои руки, где кожа чуть подрагивала от внутреннего напряжения.
Потом Алексей медленно сказал:
— Хочешь, просто посидим? Без слов.
Даня кивнул.
И они остались — сидеть, молчать, дышать в одном ритме.
Луна освещала их неровно: половину лица Дани утопала в тени, а у Алексея свет ложился на щёку, делая черты мягче. Иногда ветер проникал сквозь приоткрытую дверь, приносил запах ночи — сырой, чуть холодный, с ароматом земли.
Даня тихо выдохнул.
Всё было так спокойно, что внутри стало почти больно.
Он хотел что-то сказать — может, поблагодарить, может, спросить, почему Алексей всегда рядом. Но слова не шли. И в тот момент он понял: не нужно.
Потому что эта тишина говорила громче любых признаний.
Он чувствовал, как рядом дышит Алексей. Спокойно, ровно. Иногда тот слегка двигался, и ткань куртки тихо шуршала. Даня не поднимал глаз, просто слушал. Каждый вдох будто откликался в нём самом.
— Холодно? — вдруг спросил Алексей.
— Немного.
Тот снял с себя куртку и накинул Дане на плечи.
Даня замер. Хотел возразить, но не смог — просто кивнул. Тепло медленно растекалось по телу, не от ткани, а от самого жеста.
— Так лучше, — сказал Алексей, почти шёпотом.
Даня посмотрел на него.
И в этот миг лунный свет скользнул по его лицу, подсветив глаза — усталые, но живые. Алексей тоже повернул голову, и их взгляды встретились. Ни один не отвёл.
Это было не то, что можно описать словами.
Не любовь, не дружба, не благодарность — а что-то среднее между всеми этими чувствами. Тонкая грань, где тепло и боль живут рядом, где всё внутри дрожит, но не от страха.
Они сидели так долго, пока луна не переместилась выше, пока свет не стал мягче и не исчез с пола.
Алексей первым встал.
— Уже поздно. Пойдём?
Даня поднялся, всё ещё в его куртке.
На улице было прохладно, но не до дрожи — просто по-весеннему свежо. Они вышли из подъезда, не торопясь, и Даня поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы этот момент кончился.
Когда они дошли до поворота, Алексей остановился и сказал:
— Знаешь, что мне нравится в таких ночах?
— Что?
— Что они молчат. И всё же в них слышно — если прислушаться.
Даня тихо кивнул.
— Да. В них слышно всё, что мы боимся сказать.
Они пошли дальше.
Тишина тянулась за ними, мягкая, лунная, живая.