Глава 41. Когда боль становится видимой
Вечер выдался странно тихим.
Дождь ещё дышал на стекло, но уже не бил по нему — лишь редкие капли стекали тонкими нитями вниз, будто кто-то тихо плакал за окном.
Даня сидел на полу у кровати, обняв колени. Музыка в наушниках звучала слишком громко — он специально так делал, чтобы не слышать себя, не слышать мыслей.
Но даже сквозь гул он чувствовал — внутри что-то разрывается. Слишком сильно, слишком долго.
Он устал прятать.
Устал делать вид, что всё хорошо.
Устал каждый день надевать улыбку, будто маску, за которой всё гнило изнутри.
Когда в дверь постучали, Даня вздрогнул.
Снял наушники, но не ответил.
— Даня? — голос был тихий, но твёрдый. — Это я.
Алексей.
Он не ждал его сегодня. Не хотел, чтобы кто-то видел, в каком он состоянии.
Но шаги приближались, и через секунду дверь приоткрылась.
Алексей вошёл медленно. Он сразу заметил — что-то не так.
Комната была полутёмной, на полу — аптечка, раскрытая неаккуратно, и рядом — мокрое полотенце.
Он подошёл, не говоря ни слова. Сел рядом.
Даня сжал кулаки, стараясь спрятать дрожь.
— Солнце, — тихо сказал Алексей. — Можно я посмотрю?
Даня молчал.
Алексей не стал тянуть. Он аккуратно взял его руки — медленно, будто касался чего-то хрупкого, почти прозрачного.
На коже были свежие следы боли — не глубокие, но красные, живые, как крик, который вырвался наружу.
Он не сказал ни слова.
Не спросил «зачем», не сказал «нельзя».
Просто поднялся, достал из аптечки антисептик, бинт, и стал молча обрабатывать кожу.
Его движения были медленные, осторожные.
Каждое прикосновение — мягкое, как прикосновение к сломанной птице.
Даня не выдержал первым.
— Ты... не злишься?
— Нет. — Алексей продолжал спокойно. — Злиться — это просто. А вот быть рядом — сложнее.
Даня опустил глаза.
— Я не хотел, чтобы ты видел.
— Я знаю. — Он закончил перевязку, поднял взгляд. — Но теперь видел. И всё равно здесь.
Некоторое время они просто сидели.
Тишина между ними была не пустая — она дышала.
Даня чувствовал, как где-то внутри начинает распутываться узел.
— Мне... больно, — наконец сказал он. — Не здесь, — он показал на руку, — а вот тут, — прижал ладонь к груди. — И я не знаю, что с этим делать.
Алексей наклонился ближе. Его голос стал почти шёпотом:
— Ты уже делаешь. Говоришь об этом. Это — первое.
Даня не выдержал — глаза защипало, дыхание сбилось. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь не заплакать, но слёзы всё равно прошли сквозь пальцы.
Алексей тихо обнял его, осторожно, как будто боялся причинить боль.
— Не держи. Пусть выйдет.
И Даня позволил.
Плечи дрожали, звук рыданий эхом отдавался в комнате. Алексей не отпускал, не говорил лишнего — просто держал.
Когда всё стихло, Даня выдохнул:
— Ты не понимаешь... я это с тринадцати. Всё это время.
— Понимаю, — ответил Алексей. — Просто ты больше не один в этом.
Он провёл рукой по волосам Дани, мягко, успокаивающе.
Потом тихо, почти не касаясь, поцеловал его в лоб.
Даня замер.
Всё внутри будто остановилось.
Не от страха. От тепла. От осознания, что кто-то видит его целиком — со всем, что он скрывал.
Он тихо прошептал:
— Лёш... я не знаю, как с этим жить.
— Тихо. Не думай о «потом». Просто живи — сейчас. Я рядом.
Луна заглядывала в окно, падая мягким светом на бинты, на их силуэты.
Всё казалось нереальным — как будто мир стал на мгновение прозрачным.
Даня посмотрел на него.
И в этом взгляде было всё: страх, боль, усталость... и то чувство, которое он прятал с тринадцати лет.
Он понял, что больше не сможет его скрывать.
Не после этого.
Алексей всё понял без слов.
Он просто улыбнулся — тихо, по-человечески.
И впервые за долгое время Даня поверил, что можно быть увиденным и всё ещё не потерять себя.
Ночь дышала спокойно.
А внутри — будто кто-то зажёг маленький, живой свет.