Винил 02 - Ханаанская лань

Март 1943-го.

Поезд ехал уже четвёртый час. В вагоне яблоку было негде упасть. С полсотни евреев уже не выглядели напуганными – их лица скорее выражали отстранённую изнеможённость. В этой толпе затесалась целая интеллигентская семья Полански, состоящая из четырёх человек.
— Папа, а куда мы едем? — спрашивала то и дело малютка Веред.
— Мне сказали, что в трудовой лагерь, — устало ответил Самуил. — Не бойся, я думаю, что это ненадолго.
— Как и ношение шестиконечной звезды на рубахе? — возмутился Давид. — Сначала придумали, что «собакам и жидам вход запрещён»! Потом лавки наших разгромили и обозвали это «хрустальной ночью». Теперь вывозят, как скотину, куда-то на закрытый объект. Сволочи.
Какая-то женщина дала парню подзатыльник.
— Ишь ты, что о себе возомнил, сопляк! Поносит власть да отцу дерзит!
— Власть... — тихо прошептала Лия, мать семейства Полански, теребя в пальцах длинную чёрную косу. — Да уж сколько лет эта власть войну ведёт, никак не навоюется.
Несколько женщин посмотрели на неё с явной злобой.
— Молчала бы лучше! Здесь же надзиратель едет, и за всеми следит! Смотри, чтобы с тобой или твоей дочкой чего не сделали!
Вдруг в толпу женщин вклинился хриплый мужской голос:
— Это лагерь смерти. Там всех вас убьют только за то, что вы – евреи. А слова конкретной женщины ничего не сделают.
Давид краем глаза увидел говорившего: это был высокий мужчина лет тридцати с растрёпанной кудрявой гривой чёрных с проседью волос. Стоял он, как оказалось, рядом с его семьёй.
— А ты-то откуда это узнал? Не говори о том, чего не знаешь! — накинулись на него женщины.
— А вы что, не слышали о плане «юденфрай»? Будет плановое уничтожение всех нас, помяните мои слова. — все в вагоне притихли.
Вместо редких перешёптываний и разговоров ни о чём в попытках скрасить время ожидания, в еврейском поезде поселился тихий страх.

В вагон заглянул немецкий надсмотрщик. Он бросил на пассажиров такой взгляд, как будто увидел грязь под чьими-то ногтями.
— Что, жиды, страшно стало? — издевательски усмехнулся он. — Так вы не бойтесь, вас везут работать! И помните: труд освобождает! Jedem das Seine!* — Солдат как-то недобро усмехнулся, отчего всем стало ещё страшнее.

Давид всё смотрел на смелого мужчину, который предположил при всех то, что везут их на верную смерть. Тот, кажется, заметил на себе любопытный взгляд подростка, посмотрел на него сверху вниз.
— Мужайся, парень. Мы едем в очень жуткое место, не верь надсмотрщику — это далеко не трудовой лагерь. За жизнь придётся бороться.
— А откуда тебе это известно? — недоверчиво спросил Давид.
— В моей стране давно ходят слухи про страшные лагеря смерти. Туда свозят военнопленных, коммунистов и... да, евреев. Нас в первую очередь. Тех, кто посильнее и поздоровее, отправляют на самую тяжёлую работу, а тех, кто послабее... не хочу об этом говорить. Запомни главное: не отказывайся от работы. Какую бы ни дали — на всё соглашайся. И не смей показывать усталость. Иначе смерть.
— А как зовут-то тебя? — спросил вдруг Самуил.
— Мо... кхм... Муса.
Отец семейства с удивлением посмотрел на говорившего с ним.
— Какое у тебя сильное имя. Муса в исламских сказаниях такой же, что иудейский Моисей. Он смог бы всех нас спасти.
Человек вздохнул.
— Так тó легенды, а уж как было на самом деле — никто не знает. Может не было и не будет никакого пророка-спасителя.
Лия возмутилась. Она посмотрела Мусе в глаза и твёрдо произнесла:
— Может в твоём буквальном понимании он и не придёт, но я верю, что нас спасут.

В вагоне поселилось тягостное молчание. Никто не обсуждал семью Полански и их невольного собеседника. Ехать всё равно предстояло ещё два часа уж точно, и кто-то уже стоя дремал, уподобившись лошадям, кто-то думал о чём-то своём. Муса же стоял и смотрел в маленькое решётчатое окно.

Железнодорожный состав с гулким грохотом остановился. Дверь вагона, почему-то напомнившая Самуилу дверь в хлев, открылась прямо напротив чёрных ворот.
У входа стоял солдат в чёрной форме. Каждому новоприбывшему он показывал дорогу. Когда очередь дошла до семьи Полански, он произнёс:
— Мальчишку с отцом в барак для рабочих, направо. Женщину с ребёнком налево.
Никому это не показалось странным. «Мужчин и женщин всегда разделяли в таких лагерях, верно?» До Давида вдруг дошло – этот лагерь больше походил на тюрьму.
По итогу распределения большая часть мужчин оказалась в ещё одном пункте распределения. Всех запустили в душевую комнату, а после выдали робы с номерами. В том же помещении всех побрили налысо. Когда очередь дошла до Мусы, тот лишь усмехнулся.
— Что смешного? — резко спросил солдат, дёрнув еврея за волосы.
— Стриги, хоть это и бесполезно. Тебе ж отчитаться надо, а не мне. — ответил Муса. Солдат пожал плечами и взял бритвенный станок и мыло. Уже скоро он справился со своей работой и уже принялся брить следующего, как вдруг увидел, что волосы Мусы вновь отросли. Мало того, что отросли, так ещё и вернулись в свой первозданный вид. Бритва сама выпала из рук. Парень перекрестился.
— Бесовщина какая-то... Пусть с ним гауптштурмфюрер разбирается!

Евреев привели к месту сбора. Там их ждал человек в чёрной форме СС, комендант лагеря. Гауптштурмфюрер оценивающе рассмотрел прибывших и начал распределение:
— Номера 0864, 0865, 0870 и 0872 — на стройку, бетон заливать. — Самуила и нескольких человек тут же увели. — Номера 0873, 0874 и 0876 — на лесопилку. — Этих тоже увели. — Номера 0868 и 0875 — на конюшню. — Под этими номерами оказались Давид и Муса. Последнего гауптштурмфюрер вдруг остановил. — Почему не прошёл обязательное бритьё?!
— Это вы своего солдата спросите. Он свою работу сделал.
Гауптштурмфюрер недоверчиво посмотрел в карие, почти чёрные, глаза, после плюнул и продолжил распределение. Муса уже издалека услышал, как комендант приказал отправить всех оставшихся «на дезинфекцию».
— Муса, странные дела творятся, — прошептал Давид, — мы же уже все были на дезинфекции. Зачем на повторную отправлять?
— Это газовая камера. Там их убьют.
Давид вдруг остановился, вздрогнул.
— Почему?.. За что?
Муса толкнул парня в плечо, чтобы тот двинулся с места.
— Не стой столбом! Могут и застрелить за бездействие. А этих газом травить будут, потому что комендант разозлился. Может и того мальчишку, который нас всех побрил, застрелит.

Давид шёл словно загипнотизированный. Прежде он думал, что такой способ казни — выдуманный, и его написал какой-то автор-садист. «Как можно травить людей как крыс и тараканов? Мы же такие же, как они...»

Тем временем Муса и Давид дошли до конюшни. Первое, что бросилось в глаза — грязные денники и разъярённые породистые лошади.
— И что нам делать?.. Они же просто бешеные! — пробормотал Давид. Подросток смотрел со страхом на пугающих коней. Ему показалось, что в сене лежал обломок чьего-то черепа. «Это предыдущих так расколошматили? Лучше бы меня отправили с отцом фундамент заливать!»
— Пока стой здесь. Я постараюсь их успокоить.
Муса уверенным шагом подошёл к вороному коню. Огромное животное встало на дыбы, занесло копыта над головой еврея. Тот ловко увернулся и ухватился за загривок коня. Этот жест заставил одичавшего коня успокоиться и послушно встать на четыре копыта.
— Вот так. Не бойся. — Муса бережно гладил морду и гриву коня. — Давид, у тебя есть время, пока он не бесится. Хватай инструмент и прибери денник. Я сейчас его выведу.
Давида дважды просить не пришлось. Он мигом схватил лопату и побежал выносить навоз из денника. Подросток ощутил, насколько тяжёл этот труд. Да и работа оказалась далеко не чистой. Муса в это время чистил шерсть жеребца, расчёсывал спутанную гриву. Всё это время он гладил коня по шее и спине. После Муса присел на корточки, поднял копыто и ужаснулся: гвоздь, крепивший подкову, был прибит неправильно. Из-за этого копыто кровоточило.
— О нет... Стой-стой, сейчас я её сниму. — Он быстро извлёк гвозди из копыта и снял подкову. Конь нервно заржал.
— Муса, всё в порядке? — спросил Давид, принесший в денник сено на лопате.
— У этого коня подкова неправильно была прибита. Чуть не до мяса раскроили. Он поэтому такой злой.
Еврей взял новую подкову и осторожно прибил её к копыту. К его счастью, остальные копыта были здоровыми, и замена подков прошла легко. В большом коробе Муса нашёл эластичный бинт и ёмкость с перекисью водорода. «Я же не ветеринар... Хотя знаю я один способ. Вдруг поможет?» Еврей старательно обработал рану и перебинтовал копыто. Конь пронзительно заржал от боли, но скоро успокоился и неуверенно поставил ногу на пол.
Муса завёл коня обратно в денник. Давид принёс воду и корм.
— Как ты его успокоил? — удивлённо спросил он, глядя на Мусу и вороного жеребца.
— Вылечил его рану. Судя по всему, до нас работал совсем неопытный конник. Боюсь представить, что с остальными.

Муса открыл дверь в другой денник. Лошадь грязноватого белого цвета отпрянула и встала на дыбы. Еврей заметил огромный шрам на спине лошади. Он смотрел прямо в глаза животного, и тихо обратился к Давиду:
— Плохо дело. Эту явно забивали. Видишь следы от кнута? Чёртовы фрицы, ни людей, ни своих животных не щадят.
— Её надо успокоить? — прошептал Давид. На всякий случай он спрятался за спину Мусы.
— Да. Она очень запугана. Надо дать ей понять, что мы не собираемся её хлыстом бить.
Под пристальным взглядом Мусы лошадь послушно встала на четыре ноги, перестала испуганно ржать. Еврей с осторожностью вывел её из денника. Давид, уже знавший, что ему предстоит, пошёл чистить загон.
Муса проделал всё то же, что и с вороным конём: почистил шерсть и расчесал гриву, не забывая поглаживать запуганную лошадь. От его рук благородное животное быстро пришло в себя. Неожиданно лошадь уткнулась лбом в голову Мусы. Давид, с трудом тащивший полное ведро воды, удивлённо спросил:
— Чего это она?
— Кажется, она мне доверяет... — Муса нежно погладил макушку лошадиной головы. — Она понимает, что мы не будем её обижать. Не будем забивать, чтобы была послушной. Сам понимаешь, ко всем свой подход нужен, как с людьми. — С этими словами мужчина отправил лошадь в денник.

В оставшиеся десять часов работа была отлажена до автоматизма: Муса успокаивал запуганных до смерти жеребцов и кобыл, приводил их в божеский вид, успокаивал и при необходимости обрабатывал их раны. Давид же бегал по денникам, выносил кучи навоза, делал новые подстилки из сена, таскал воду и насыпал комбикорм в кормушки. Парень чётко ощущал, что на прежде нежных музыкальных пальцах, в которых ничего тяжелее скрипки и смычка отродясь не было, появились мозоли, а ноги загудели от постоянной беготни.
Муса, как будто прочитавший мысли подростка, сказал:
— Это у тебя ещё спина не болит. Вот завтра ты возможно и не разогнёшься.
Давид не на шутку испугался.
— Что же мне делать? Они же убивают всех, кто не может работать!
— Не волнуйся. Мы что-нибудь придумаем.
Когда работа на конюшне была закончена, и на весь лагерь прогудел звук сирены, Муса и Давид отправились к бараку.
Парень посмотрел на старшего напарника. «Ему на вид лет тридцать-сорок, а он как будто и не устал, хотя успокаивать табун взбешённых лошадей — ещё тот кошмар». После недолгого молчания Давид решился спросить:
— Скажи, Муса, где ты так коней научился укрощать?
Мужчина задумался, словно что-то вспоминал.
— Меня старший брат учил с ними управляться. Для него не было ни одной лошади, которую он не смог бы укротить. Пронзительный взгляд вместе с движениями его крепких рук творили чудеса: даже самый необузданный жеребец подчинялся его воле. А я не могу в совершенстве постичь это искусство.
— А где сейчас твой брат? Ты же сюда один приехал.
— Где мой брат?.. — переспросил Муса. Он поднял подбородок, нервно сглотнул ком в горле. — Его убили.
Давид ахнул. Он ошарашенно посмотрел в опечаленные глаза Мусы.
— Как же так?.. Кто это сделал?
— Люди... Очень давно. Они его топорами зарубили, а тело в реку сбросили. Вода в ту ночь была ржавого цвета, и после долго такой оставалась.
— Да как это?! В наше время — и такая звериная жестокость! Как можно с человеком такое сотворить? — возмутился Давид, но вовремя осёкся, увидев на дозорной башне солдата с автоматом наперевес.
— Видишь ли, Давид, мой брат не был уж слишком хорошим человеком. Много на нём крови было. Быть может, такая жестокая смерть даст ему облегчение там. Может, такой конец ему зачтётся.
Давиду было нечего сказать, только лишь краткое:
— Сочувствую, Муса.

Добрались до барака молча. Уставший вусмерть подросток рухнул на свободную нижнюю полку многоярусного подобия кровати. Ему было всё равно на то, что матрас был жёсткий и несвежий. Было всё равно на странный запах гари. Всё равно на стонущих от боли сокамерников.
Вдруг парень почувствовал прикосновение. Он продрал глаза и увидел отца. Тот почему-то выглядел очень счастливым.
— Отец? Что случилось?
— Я бужу тебя с радостной новостью: через три дня нам разрешат повидаться с мамой и Веред!
Давид вскочил с постели.
— Правда? Вот здорово! Я уже успел соскучиться по ним. Буду ждать!
Самуил похлопал сына по плечу, тихонько прошептал:
— Дождись главное. Поэтому отдыхай, чтобы завтра поработать.
— Спокойной ночи, отец.
Муса, сидевший на верхнем ярусе, немигающим взглядом наблюдал за Давидом и его отцом. С одной стороны он был рад за них, но с другой... Нечеловечески развитая интуиция говорила глухим голосом, который невозможно было заставить молчать: «всё не так просто!» Кажется, только он не спал этой ночью, а смотрел куда-то в стену.

Ранним утром предсказание Мусы сбылось: Давид проснулся с жуткой болью в спине ещё до сигнала. Ему показалось, что позвоночник был распилен на куски.
— Муса, помоги! — прохрипел подросток. Просить дважды не пришлось — мужчина спрыгнул со своего яруса к нему.
— Спина болит? — Давид кивнул. — Пойдёшь, опираясь на меня. Построение выстоишь — уже спасёшься. Главное, чтобы в медпункт не увели. Оттуда никто не возвращался.
— А кто будет за меня навоз таскать?
— Сегодня этим займусь я. На тебе уход за лошадьми.
Давид от удивления вытаращил глаза.
— Ты что удумал? Они же меня копытами забьют!
— Уже нет. Ты их вчера кормил: они к тебе привыкли и не будут тебя бояться. Они дадут тебе к ним прикасаться. Одно не забывай: не шуми и не дёргай лошадей за уши. У них это больное место. И не подходи к ним сзади.
Давид с трудом поднялся, ухватился за плечо Мусы. Тот поставил подростка на ноги и так они отправились на утреннее построение. Гауптштурмфюрер отправил всех на работы, не забыв вдоволь поиздеваться над заключёнными:
— Совсем план работ не выполняете, жидовские крысы! Если и сегодня так продолжится — кормить вас не будут. Или отправят на принудительную «дезинфекцию». Так что идите работать во славу нашей победы!

«Сволочь... Сам бы навоз потаскал с конюшни, я б посмотрел на тебя, как бы ты запел после!» Ни сил, ни желания получить пулю в лоб за такие слова у Давида не возникло, и он молча поплёлся за Мусой на конюшню. Мужчина держал подростка, чуть не нёс его подмышкой.
— Делать будем так: я вывожу коня из загона, и тебе остаётся только почистить шерсть. Понял?
Давид кивнул.
— Хоть бы не лягнул. Хотя... Если сейчас жеребец меня порешит, не придётся терпеть эту боль.
— Совсем дурной стал? — цыкнул вдруг Муса. — У вас, у смертных, жизнь — самое ценное, что может быть! А ты говоришь такое. Не ропщи зазря. Может быть продержимся.
На конюшне Муса сразу же приступил к работе. Давид же, превозмогая острую боль, осторожно подошёл к чёрному жеребцу. Что-то показалось ему странным в этом животном. Парень опустил взгляд и увидел повязку на копыте. Тихо выругавшись, он сел на корточки и с ожиданием удара в лицо начал снимать её. На его удивление повязка сползла очень легко, не причинив коню боли, а копыто оказалось здоровым. «Вчера же копыто гноем и кровью истекало... Да он не только вылечился за ночь... Он и стал сам больше! Это мне кажется, или...» Поражённый своей догадкой Давид машинально начал выполнять свою часть работы. Задумываться о непонятных причинах роста совсем не хотелось. Расчёсывать коня оказалось совсем не страшно — животное уже доверяло подростку и не вело себя как вчера. Конь послушно дал себя причесать и почистить.
Давид даже смог на время забыть о боли: ему понравилось работать с лошадьми, этими гордыми и величественными животными. Парню казалось, что они ему доверяют и совсем не боятся.

За такой работой прошли следующие два дня. Монотонная работа и для Самуила перестала быть тяжким рабством. И отец, и сын ждали назначенного дня, чтобы повидаться с Лией и Веред.

Днём на конюшню, где уже вовсю работали Давид и Муса, пришёл сам гауптштурмфюрер.
— Мальчишка, собирайся и иди за мной. Я пришёл исполнять своё обещание.
Давида переполнила радость. Он подбежал к Мусе, который кормил с рук вороного коня.
— Меня отпустили, чтобы повидаться с мамой и Веред! — воскликнул парень.
Может было и не понятно внешне, но изнеможённый мужчина обрадовался.
— Очень рад за тебя, — тихо сказал он, сглотнув ком. Мусу сжирала изнутри холодящая душу мысль: всё не то, чем кажется. Но вслух он ничего не сказал.

За воротами конюшни Давида уже ждал комендант лагеря и Самуил. Он, как только увидел сына, бросился в его объятья.
— Наконец-то этот день настал! Эти три дня были словно вечностью! — прослезился от ожидания скорого счастья Самуил.
— Не устраивать здесь телячьи нежности! — резко выкрикнул гауптштурмфюрер. — Оба пошли за мной!
Самуилу и Давиду ничего не осталось кроме как подчиниться приказу.
Дорога оказалась какой-то странной. Их не вели в бараки для женщин, и не на место построения. Пришли Давид и Самуил за дальний сарай, находившийся где-то в отдалении от жилых зданий. Комендант проводил отца и сына в клаустрофобное пространство между забором и стеной сарая.

То, что увидел Давид, он не смог забыть уже никогда.

На земле лежали два окоченевших бледных трупа — женщины и маленькой девочки. Самуил сразу узнал в этих мёртвых телах жену и дочь. Вот только у Лии не было её роскошной чёрной косы — её как будто в спешке срезали ножом. Первые несколько секунд он молча смотрел на них, потом воскликнул:
— О Всевышний, нет! Лия, Веред! Этого не может быть! — мужчина закрыл лицо руками и безутешно рыдал.
Давид стоял рядом, словно в трансе. Слёзы застыли в глазах, от ужаса осознания перехватило дыхание.
Тем временем гауптштурмфюрер всучил Самуилу лопату:
— Выкопай им могилу и похорони.
Отчаявшийся Самуил попытался воспротивиться:
— Нет, застрели меня, и пусть Давид всех нас похоронит! За что они умерли? Скажи!
Услышав эти слова, комендант громко расхохотался.
—Ну уж нет! Ты и твой отпрыск ещё можете работать, вы ещё принесёте прибыль мне и фюреру. А что до твоей жены, то она приехала уже больная туберкулёзом. От неё и дочь заразилась. А если остальные заболеют, весь барак придётся уничтожить, а жидовского материала и так всё меньше. Твою жену я лично застрелил на рассвете, а дочери вкололи фенол* в сердце, чтобы не мучилась. Так что закапывай.
Давида охватила паника. Он схватился за голову и зажмурил глаза, но тут же получил удар под дых.
— Смотреть! Смотри, как твоя жидовская мамочка и сестра будут здесь похоронены! — комендант усмехнулся.
Самуил дрожащими руками работал лопатой, выкапывая последнее пристанище для жены и дочери. Он, покорно опустив глаза, плакал и рыл яму. Наверное хорошо, что надзиратель не увидит его слёз под толстыми стёклами очков. Всё, что его сейчас окружало, как будто скрылось в густом тумане его бесконечной скорби.

Давида внезапно охватила истерика. С громким воплем он кинулся на коменданта и начал бить его грудь наотмашь, приговаривая:
— Сдохни, падаль фашистская! Получай, мразь, за маму и за сестру, и за наш народ!
Его кулак перехватила сильная рука гауптштурмфюрера. Одно движение — и Давид тут же услышал хруст — как будто сухую ветку надломили. Тут же появилась и сильная боль в левом предплечье: комендант сломал подростку руку точно посередине кости. Давид повалился на землю, схватившись за сломанную руку. Комендант лишь посмеивался:
— Какой смелый крысёныш! Мне следовало бы убить тебя за нападение, да не стану. Хочу, чтобы ты со своим папашей страдал до конца ваших жалких жизней! Ещё пару недель — и сами подохнете!
Давид не мог встать от боли — и душевной, и телесной. Он исподлобья, с нечеловеческой злобой, смотрел на своего мучителя. В карих немигающих глазах появлялись горькие слёзы.

Так прошло несколько часов. Самуил с тяжёлым сердцем погрузил в яму тела Лии и Веред. Он положил дочь на грудь матери, как будто они вместе уснули. Давид с трудом поднялся, чтобы бросить свою горсть земли в яму, перед тем как его мама и сестра навсегда скрылись в толще земли.
После отец и сын встали на колени перед могилой и начали молиться на иврите. Они собирались петь каддиш — молитву за упокой безвременно ушедших.
Оба получили хлёсткие удары по шее.
— Никаких ритуалов! — рявкнул комендант. Он схватил обоих за вороты роб и рывком поставил обоих на ноги. — Ваша смена окончена. Пошли вон, пока я вам обоим шеи не свернул!
Самуилу и Давиду ничего не осталось, кроме как подчиниться и идти в сторону барака. Солнце уже садилось, и его закатные розовые лучи светили сквозь тюремную ограду.
— А ведь сегодня Песах... — непонятно к чему вдруг произнёс Самуил. Его взгляд остекленел, как будто уже был мёртв.
— Да какая разница? Песах, не Песах — мы тут и в Шаббат пашем как тягловые лошади, и даже родных закапываем... — Давид поднял лицо к небу. Слёзы стекали по грязным от пота и пыли впалым щекам. Боль в предплечье становилась всё сильнее: казалось, что кость впивается в мышцу и протыкает её насквозь.
Самуил ничего не ответил. В бараке он забрался на своё место и лежал, глядя в стену.

Муса, который уже вернулся с работ, спрыгнул со своей койки и подбежал к Давиду. Увидев его заплаканные и отчаявшиеся глаза, он всё понял. Иудей не стал ничего говорить, лишь печально склонил голову.
— Я не знал, что они так поступят... — прошептал Давид дрожащим голосом.
Муса обратил внимание на висящую как плеть левую руку Давида.
— У тебя был апоплексический удар*? — спросил он.
— Нет. Сука-комендант постарался — руку мне сломал. — парень уже не сдерживался в оскорблениях. — Я прибить этого гада хотел за то, что он маму и Веред убил. Хотел сломать ему рёбра, но он сильнее оказался.
Неожиданно Давид оказался в крепких объятиях Мусы. На мгновение парню стало очень спокойно и тепло, как будто и не было ничего. Словно его отец обнял.
— Всё это рано или поздно закончится. Маму и сестру не вернуть, как и моего брата, и это очень больно, тут мы с тобой похожи. Но постарайся выжить, друг. Всякая война заканчивается, и эта - не исключение. В мирное время тебя точно подлатают.

Давид приобнял торс Мусы правой рукой. На секунду он даже улыбнулся.

— Жив буду — пришлю тебе письмо с открыткой. Ты только скажи куда.

Муса тоже тепло улыбнулся, похлопал Давида по здоровому плечу.

— Обязательно.

Пришло время отбоя. Давид лежал на правом боку. Он с трудом смог уснуть. Перед его глазами маячили мёртвые лица Веред и Лии. Слёзы непроизвольно текли из глаз до тех пор, пока уставший разум не погрузился в сон.

В четыре часа утра, когда ещё солнце не взошло, Муса услышал странный скрип. Он приподнялся на ярусе и увидел страшную картину: Самуил накинул себе на шею петлю, которую сделал из своей робы. Другой конец был завязан на балке под крышей. Мужчина горько плакал, но всё туже затягивал петлю. Муса чуть ли не подлетел к отцу Давида и попытался его вразумить:
— Остановись, Самуил! У тебя остался сын, и он жив! Не можешь жить для себя, так живи для него!
Самуил посмотрел в глаза Мусы, и тот понял: отец почившего семейства от горя лишился рассудка.
— Я пойду к Лии! Она здесь, за твоей спиной. Она зовёт меня. И Веред здесь. Не бойся, доченька, я иду к вам!.. — приговаривал он, глядя сквозь Мусу.
Секунды промедления хватило Самуилу, чтобы претворить в жизнь смертельный план. Один миг — и его тело уже безжизненно качалось в петле.

Муса стоял как громом поражённый. Он дрожал как осиновый лист от осознания того, что отец мальчишки, к которому он успел привязаться, только что покончил с собой на его глазах, а мальчишка этот прямо сейчас полностью осиротел.
— Давид, прости меня... Я не смог тебе помочь... Не уберёг отца твоего...
____________________________________________
*Лозунг, использовавшийся в лагерях смерти в Третьем Рейхе. Сейчас фраза считается неприемлемой и близкой к экстремизму. 
*Убийство уколом фенола в сердце на самом деле приносит мучительные страдания перед смертью.

* Инсульт.