Свет в темноте

Ёнджун проводил  девушек до дома. Сначала — Лиён. Он дождался, пока она войдёт внутрь, и лишь тогда повернулся к Сэми, вновь взяв её за запястье. Шагал чуть медленнее, осторожно подстраиваясь под её ритм, словно нежно направляя по узким улицам, обрамлённым вечерним сумраком.

— Спасибо, что проводил... — тихо сказала Сэми, когда они подошли к воротам её дома.

— Друзей за такие мелочи не благодарят, — ответил он с лёгкой улыбкой.

Она кивнула и осторожно убрала свою руку. Едва переступив порог, дверь резко распахнулась.

На пороге стояла Чон Сеён — сводная сестра, лицо которой исказилось холодной неприязнью. Сэми едва успела закрыть дверь.

— Ан Сэми... Уже за ручку с ним ходишь? — голос звучал ядовито, словно яд, струящийся в каждое слово.

Сэми подняла голову, не склоняя подбородок, глаза за очками сверкнули тихой решимостью:

— А тебе-то что?Уйди с дороги,я не в настроении ругаться с тобой!

— Ан Сэми! — за спиной Сеён возникла мачеха, госпожа Чон Намра, с лицом, насквозь пронизанным гневом. — Кто этот парень, с которым ты бродишь? Ты хочешь опозорить нашу семью?!

— И как именно я её позорю? — Сэми ответила спокойно, с лёгкой усталостью, снимая обувь в коридоре.

— Мало того, что ты инвалид, так ещё и поздно возвращаешься домой, да с каким-то мальчишкой! Тебе неведом стыд?

Сэми замерла. Глаза, скрытые за тёмными стеклами, задрожали. Медленно, словно выдыхая, она повернулась лицом к ним.

— Инвалид... А вы хоть помните, почему я такой стала?

Воцарилась тишина. Мачеха сжала кулаки, белея костяшками.

— Это вы сломали мою жизнь... ради спасения своей. — Она кивнула в сторону Сеён. — Вы не пожалели меня, чтобы вытащить вашу любимую дочь.

— Мама, что это за чепуха? — фальшиво возмутилась Сеён, пряча усмешку.

— Осмеливаетесь говорить мне о «репутации», когда сами ответственны за моё состояние?!

— Ты наглая девчонка! Что ты несёшь?! — вопила мачеха, голос рвался на крик.

Внезапно — резкий, звонкий удар. Госпожа Намра ударила Сэми по щеке. Та качнулась, но не упала. Выровнялась, словно скала, не скрывая рук с лица.

— Всё, что вы умеете — это бить. Потому что вы не способны выдержать правду.

— Убирайся в свою комнату! Чтобы я тебя больше не видела!

— С радостью, — прошептала Сэми.

Медленно поднялась по лестнице. Руки слегка дрожали, но спина оставалась прямой, словно броня, выточенная годами боли и непреклонности.

Сэми опустилась на пол и прислонилась к кровати, словно силы покинули её тело. Пустота — не просто в сердце, а в каждой клеточке, в каждом вдохе. Она медленно сорвала с себя очки и бросила их куда-то в сторону, во тьму. Плевать. Пусть исчезнут, как всё остальное, что когда-то имело значение.

И вдруг — будто сквозь толщу лет, сквозь стены и небеса — пробился голос. Тёплый, ласковый... такой родной.

— Сэми, не бойся. Даже в темноте я рядом.

Мамины слова. Отголосок. Память.

Сэми сжалась, обняв колени крепче, будто пытаясь собрать себя по кусочкам. Опустила голову, спрятав лицо. Из глаз, которые уже давно не видели мир, медленно покатились слёзы. Тихие. Горькие.

— Мам... почему ты оставила меня одну?.. — прошептала она одними губами, почти беззвучно. — Если бы ты была здесь... всё было бы иначе. Я бы видела мир. Я бы не чувствовала себя такой... чужой.

Комната молчала. Стены — глухие, как боль в груди. Лишь эхо пустоты откликалось ей в ответ.

— Они говорят, я обуза... позор... инвалид, — срывающимся голосом проговорила Сэми, — но ты бы так не сказала... правда?

Она прикрыла лицо руками. Тело дрожало от сдерживаемых рыданий.

— Ты называла меня своей звёздочкой... говорила, что даже ночью я сияю, — едва слышно продолжила она. — А теперь... я просто тень. Пустое место в их доме. В их жизни.

В воздухе — ни ответа, ни утешения. Только её дыхание. И сердце, бьющееся сквозь боль.

— Я стараюсь, мам... правда. Я каждый день просыпаюсь и делаю вид, что мне не больно. Что я справляюсь. Но мне страшно. Одиноко.

Сэми откинулась назад, глядя в потолок, который был для неё таким же невидимым, как и лица тех, кто окружает её. И всё же в этой темноте ей казалось — где-то там, над ней, мама улыбается. Просто молча сидит рядом. И этого почти хватало, чтобы прожить ещё один день.

Почти.

Мама сидела рядом, за старым фортепиано. Её руки легко скользили по клавишам, а голос — мягкий, как бархат — напевал какую-то простую, детскую мелодию. Сэми тогда была совсем маленькой, и её пальцы путались, промахивались... но мама не смеялась. Она терпеливо накрывала её ладони своими — тёплыми, сильными — и направляла, словно обучая не только музыке, но и жизни.

— Главное — слушай не пальцы, а сердце, — шептала мама. — Оно знает, где правильно.

Тогда Сэми улыбалась. Без страха. Без слёз.

— Мам... я бы так хотела снова услышать, как ты играешь, — выдохнула она в темноту. — Хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы держала мои руки, как тогда. Я забыла, как звучит твоя песня... но я помню, как с ней было тепло.

Комната оставалась немой. Но внутри — будто что-то чуть дрогнуло. Не боль, не пустота — а память. Живая, настоящая. Её единственный свет в этой бесконечной тьме.

Сэми провела рукой по ковру, нащупала те самые очки. Сжала их в ладони.

— Я постараюсь, мам, — прошептала она. — Ради тебя. Ради той девочки, которая когда-то не боялась темноты, если ты была рядом.

Слёзы всё ещё текли, но в них уже не было отчаяния. Только тоска. И слабый отблеск силы.

Сила жить. Хоть немного. Хоть назло.