13.
— Илай. — Мефистофель переворачивается на живот и лениво открывает глаза.
Илая нет. С каких это пор Мефистофель спит дольше простого смертного? Конечно, Илай уже свалил. Зевнув, Мефистофель встает с постели и подходит к окну. Отдернув тяжелые шторы, он цепенеет.
Зa окном светло.
** Roberto Cacciapaglia — Outdoor **
— Как тебе? — Энн весело окликает Мефистофеля, когда он, натянув толстовку на гoлое тело, драные джинсы и кроссовки на босу ногу, спускается вниз, на каменное крыльцо.
— Что это ты выдумала, подруга?
— Это не я, это твой пацанёнок. — Она кивает на Илая, командующего десятком чертей несколькими ступенями ниже. — Черт возьми, Меф, в этой ледяной дырище я наконец-то чувствую себя дома!
Мефистофель поднимает голову. Там, наверху — кромешная ночь. Падая из космоса сюда, вниз, она разбивается о стальную рампу. Огромные теплые её огни освещают теперь дворец Мефистофеля и там, внизу, несколько улиц; освещают так ярко, что кажется, будто наступил самый обыкновенный земной день. Дьявол переводит глаза на Илая и встречается с ним взглядом.
— Никогда это сокращение не любил, — бросает он Энн и направляется к Илаю.
Илай, накинув на голые плечи косуху, сверкая просветами тощих исцарапанных лодыжек между подвернутыми джинсами и своими старыми вансами, светясь искренней улыбкой, смотрит на Мефистофеля.
— Прости, Мефистофель. Я очень, очень надеюсь, что тебе понравится, но судя по твоему лицу, у меня нет шансов.
— Нет-нет, — попытка Мефистофеля неловко улыбнуться наконец венчается успехом, — я... не знаю даже, никогда в голову не приходило. Ты не будешь скучать по темноте? Мне она нравилась.
— Я же никуда ее не дел. Вон она, над горами, смотри — черным-черно. А еще ты всегда сможешь все это выключить или приглушить. Скажем, на ночь или когда тебе грустно.
Мефистофель с усмешкой кивает.
— Хорошо, бэби. Хорошо. Здесь и правда, пожалуй, стало приятнее находиться.
Илай просто цветет. Кажется, еще немного — и он научится летать.
— Вира! — Он обращается к прозрачному, как он называет их, человеку, настраивающему один из огней, сидя на рампе. — И это не все. Пойдем, Мефистофель, пойдем со мной, — Илай, как ребенок, тянет его зa руку.
Работа кипит полным ходом. То тут, то там Илая окликают — кто по имени, кто «ваша милость», кто «эй, мальчуган». Люди, будто оставив свою прозрачность, теперь, с легкого разрешения двадцатилетнего мальчишки, строят себе новый мир, лучше и чище прежнего. Они смеются и кричат, свистят друг другу и ссорятся. Карабкаются на столбы к рампе и тащат новые ее детали. Мефистофель знал, что Илай может позволить себе все, что пожелает — здесь можно достать все. Вот только он и представить не мог, чего именно захочет Илай.
Оставив руководство процессом на Энн, Илай ведет Мефистофеля вниз, к улице. Захватив из огромной пластиковой упаковки бутылку воды (Мефистофель внутренне смеется его дoброте — вместе с грудой алюминия и стали он притащил сюда еще и зaпас воды на всех, кто присоединится к работе), Илай оборачивается к Мефистофелю и кивает на стекающую по склону центральную улицу.
** Abel Korzeniowski — Going Somewhere **
Как в самом раннем детстве, как в самых расплывчатых и чистых воспоминаниях, как в самом светлом и тихом уголке его собственной души, Мефистофель остается один на один с собственным гoродом. Из мостовой тут и там теперь растут деревья. Сквозь камни пробивается трава, древние фонарные столбы с северной стороны покрыты мхом. Злая, темная улица, на которой еще вчера каждый пытался осветлить, благоустроить свой уголок, как кто мог, теперь искрится беззаботной зеленью, как самое раннее детство. Как самые расплывчатые воспоминания. Как самый светлый и тихий уголок. Раньше для растений здесь было недостаточно света, но теперь Илай, в свойственной любому подростку манере, решил эту проблему радикально.
Вчера Мефистофель впервые почувствовал, что может любить кого-то. Сегодня же, идя за Илаем по светлой зеленой улице, он впервые осознавал, что кто-то может любить и его самого. Илай уже упоминал пару раз свою уверенность в том, что Мефистофеля любят, но ему никогда не приходила мысль посмотреть своим людям, своим детям в глаза и увидеть это самому... теперь же он смотрел.
Во всех глазах, во всех жестах, которые он видел, он читал искреннюю благодарность ему и Илаю. Им кланялись, им улыбались, перед ними становились на колени. Произносили их имена. Идя по его правую руку, смеющийся, вспотевший от недавней работы, Илай не боялся этой славы. Теперь, казалось, он ничего не боялся. Расправив худые руки, словно крылья, своими тонкими пальцами он касался пальцев каждого, кто тянулся к нему. Каждого самоубийцы и каждого висельника, вышедшего полить цветы в своих новых кадках. Каждой шлюхи и каждой изменницы, остановившейся запустить руки в шелестящую на тихом ветру листву.
— Не спрашивай, как, — звонкий мальчишеский голос Илая выдергивает Мефистофеля из своих мыслей. — Хотя, ты-то, наверное, знаешь. А я, как раз, нет. Я просто позвонил Энн, а она — тому черту, которого ты вечно зовешь кретином. Он все и устроил, как я ему сказал.
— Ночью, что ли? — Мефистофель проводит пальцами по коре только что высаженного дерева.
— Ага. Мне что-то все не спалось... Энн сказала, что теперь по всему миру можно такое понаделать.
— Можно, — соглашается Мефистофель. Ресурсы в Аду практически неограниченные, это факт.
Илай подводит его к небольшой площади. Мефистофель слышит щебет.
— Конечно, — фыркает он, уже ничему не удивляясь. — Как ты мог обойтись без птиц.
— Это Энн сделала. Понятия не имею, как ей это удалось. Наверное, это были очень лживые и лицемерные птицы. Еще я подарил пекарю кота, и кролика одной девочке из кофейни. Пока что я боюсь разводить здесь зверей в большом количестве. Но мы с тобой что-нибудь придумаем, да?
— Придумаем. Но пока что я хочу кофе.
Зайдя в кофейню зa двумя чашками американо и одной — капучино с соленой карамелью, Илай и Мефистофель подходят к стае птиц на площади. Словно на другом берегу озера, через птичью стаю от них, на мостовой стоит маленькая, похожая на апрельский одуванчик женщина в джинсах и зеленом свитере и кормит птиц, кроша над ними булку.
— Смотри, Мефистофель, — улыбается Илай, — это моя мама.
Забрав у Мефистофеля из картонной подставки два стакана, Илай направляется к ней. Прислонившись к светлой каменной стене старой кофейни, Мефистофель с невольной улыбкой смотрит ему вслед. Смотрит, как он отдает маме стакан с капучино и обнимает ее. Смотрит, как он чешет голову, что-то ей рассказывая и как, смеясь, он кивает на него, на Мефистофеля. Смотрит, как он дает звонкую пять тинейджеру-передознику, проехавшему мимо него на лонгборде.
Да, еще чуть больше суток назад Мефистофель грустно смеялся над Илаем. Смеялся над его горящими глазами и живой, детской энергией, с которой он на днях, едва получив свой венец, собрался здесь все перевернуть. Но сейчас, думает Мефистофель, прямо сейчас, на его глазах, его князь, его первая любовь, его родной растрепанный скейтербой ответственно выполняет свое обещание.
Никого не боясь, ничего не смущаясь, своими собственными изрезанными руками Илай переворачивает здесь все с ног на голову.