14.
— Нет, лучше дoбавь туда мяты. У тебя есть мята? — Илай зaвязывает шнурки на кедах, сидя на огромной кровати. В свои вечные двадцать два он прекрасно знает, что для мохито нужна мята, и ничем ее не зaменишь.
— Была, бэби. Ща найду.
Мефистофель лезет в холодильник и находит там мяту. Мелко нарезав ее, на всякий случай демонстрируя Илаю свои навыки обращения с холодным оружием, Мефистофель высыпает ее в шейкер с остальными ингредиентами и плотно закручивает крышку.
— Его и возьмем, — говорит Мефистофель, когда Илай подходит к нему и зачем-то очень крепко его обнимает. — Незачем переливать куда-то. — Сухой холодной ладонью он, так нежно, как может, гладит обвившие его Илаины руки. — Ведь незачем, любимый?
— Как скажешь, братух. Пойдем?
— Подожди. — Мефистофель не двигается с места.
— Чего тебе, Дьявол?
— Поцелуй меня.
Илай не закатывает глаза и не вздыхает. Ему незачем притворяться, что он недоволен этой просьбой. Ему вообще теперь незачем притворяться. Улыбнувшись, он мягко разворачивает Мефистофеля к себе и чмокает его обветренные губы. И еще раз.
— Так?
— Да, сойдет. Пойдем.
— И все-таки, — говорит Илай, когда они уже спускаются по каменной лестнице темного дворца, — это не мое.
Мефистофель, фыркнув, толкает тяжелую дверь, пропускает Илая вперед, и они выходят на залитую светом улицу.
— Я вижу, Илай, не бойся. Не твое.
— Люблю тебя, бро.
— И я тебя, родной.
Выбравшись на заросший травой холм над морем на окраине города, почти у гoр, они находят место рядом с полуразрушенным зданием и садятся на облетевшее, стертое временем пыльное крыльцо. Никого вокруг нет. Птицы есть, и стрекозы есть. Город есть внизу. А больше — никого. Теперь Илай и Мефистофель любят забраться куда-нибудь подальше, повыше, и просто сидеть рядом, ни о чем не думая. Они не ищут места для уединения или поцелуев — порой в такие моменты они даже не прикасаются друг к другу. Им просто достаточно осознания, что когда-то, не так уж и давно, они точно так же сидели на земле у стен старого дома, но только в кромешной темноте, курили и помыслить не могли, что однажды, совсем скоро, все будет так немыслимо хорошо.