12.
Улица все не перестает греметь.
— Меф, — теперь, когда бэби вернулся с балкона, на его белом от холода лице расцветает румянец.
Черный цвет идет ему. На нем удивительно хорошо смотрится замшевая косуха с тяжелой серебряной цепью на спине, которую я подарил ему сегодня. Ему идут кольца на замерзших пальцах. Ему идет корона в виде шести драконов, которую я заказал специально для него в день его смерти. Я и не подозревал, в какое яблочко попаду с таким дизайном.
Ему идет власть.
Меф. Нет, ну как же, блять, я ненавижу это глупое сокращение. — Меф, прости, я дoлжен был...
— Нет, — я приближаюсь к нему и, сам до конца не ведая, что творю, притягиваю его глупое костлявое тело к себе. Один из шести драконов, обнимающих его холодную голову, выглянув из его каштановых волос, касается моего виска. — Все найс. Ты был великолепен, бэби.
— Честно?
— Да.
— И я не натворил полнейшую дичь? — Что зa глупый вопрос?
— Натворил, конечно.
Кажется, мир замер. Перед моими глазами... Даже извиняясь передо мной, Илай больше не звучит маленьким запуганным мальчиком. Неуверенность осталась в его словах только привычкой, вежливостью, глупой ненужной формальностью. Едва зная меня, он взял на себя храбрость сделать за меня все, что я боялся сделать сам... Впившись пальцами в его тонкие сильные плечи, я чувствую его отчаянную, святую ярость. Чувствую в нем мой собственный огонь, способный разрушать города. Я чувствую его детскую горечь, самыми кончиками пальцев, сквозь замшу его косухи, сквозь плотную шерсть его свитера. Я чувствую шрамы на его хрупком детском теле.
— Пойдем, малыш, — хриплю я, и мой голос звучит, кажется, тише, чем слышны голоса с улицы. Они все еще скандируют его имя. — Пойдем в мою спальню, хорошо?
— Опять? — Илай отпускает меня и улыбается. Мальчик мой. Мальчик мой. Вокруг меня, как надоедливая оса, кружит одна и та же мысль: я привязался к нему, я, наверное, люблю его. Я боюсь верить осе, и очень хочу ее прихлопнуть. Я очень боюсь ошибиться.
Мотаю головой. Конечно, я слишком настойчив. А Илай сделал для меня огромное дело, и он, наверное, устал.
— Нет, нет, — он заглядывает мне в глаза, видя мои сомнения. — Я не против.
** Lil Peep — PRINCESS **
Остановившись на пороге моей спальни, Илай замирает. Я терплю его неуверенность.
— Смотри, Меф. Там снег.
Я смотрю в окно, на затихшую наконец улицу. Да, там снег.
— Это бывает, бэби. С гор летит. — Не в силах удержаться, я осторожно прикасаюсь к его плечам. Не встретив сопротивления, снимаю с него его косуху.
— Спасибо, Меф. Классная шмотка. И вообще все, чем ты меня тут обеспечил, классное.
— Даже кóльца? — Я подхожу к бару, кидаю куртку на стойку, она брякает цепью. Я нахожу водку и лезу в маленький встроенный холодильник за льдом и сливками. Хочу коктейль. Хочу быть пьяным и злым. Не получается. — И, Илай, перестань меня так называть. Не надо красивое греческое имя обрезать на американский манер, для этого оно слишком мне нравится.
— Да, кольца тоже шикарные. — Как всегда, услышав только что, что он сам предпочел услышать, Илай садится на мою кровать. Стягивает с себя тяжелые армейские ботинки и забирается на нее с ногами. — Налей мне тоже чего-нибудь, а.
— Виски, вермут, текила?
— Вермут.
Мой маленький мальчик не такой уж и маленький. В голове играет Лил Пип. Думаю о том, что надо бы навестить его в камере на Острове, а потом вспоминаю, что благодаря Илаю уже не придется. Хочу записать с ним трек. Хочу выпить с XXXTentacion. Хочу поцеловать Дженис Джоплин. Хочу обнять Джона Леннона. Спасибо, Илай.
Разбавляю вермут тоником, лимонным соком, бросаю в бокал три кубика льда. Подхожу к Илаю, протягиваю ему бокал. Черт, я хочу видеть его тело.
— Илай, — зову его я, когда он делает пару глотков.
Илай вопросительно смотрит на меня, но, будто и без слов все поняв, ставит бокал на столик и разворачивается ко мне.
Я махом опустошаю свой бокал.
— Можно, я раздену тебя? — спрашиваю я, поставив свой бокал рядом с бокалом Илая. Send me one text. Send me one text.
Я никогда никого не просил искренне, без издевки. А сейчас — прошу. И немного боюсь его реакции. Он прямо, без злости, смотрит на меня.
— Валяй. Только помни, что я говорил тебе, ладно?
Конечно, бэби. Я все помню. Мне хотелось бы забыть, но я все помню... Стоя над ним, снимаю венец с его цветущей кудрявой башки. Затаив дыхание, медленно освобождаю его от свитера. Освобождайте самоубийц, отдается в моем мозгу звон его голоса. Снимаю его футболку. Освобождайте ублажающих себя. Освобождайте сквернословящих! Выходит, бэби, ты и меня освободил...
Сажусь рядом с ним. Провожу пальцами по его покрывшимся мурашками ребрам. Какой же он тощий. Какой же он, сучонок, красивый. В голове вьюга. Потерявшись в ней, я целую его плечо, будто высеченное из гранита. Склоняюсь и целую его спину. Обвив руками его худые бока, прижимаю к себе, прикасаюсь губами к его шее.
— Ты хочешь меня, Дьявол? — тихо, искренне спрашивает Илай. Я поднимаю голову от его костлявого плеча и смотрю в его светлые хрустальные глаза. Блять, Илай, если бы ты только знал, чего я хочу...
— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Я не хочу причинять тебе боль, так что, думаю, нет. Я просто хочу посидеть так с тобой немного. Можно?
Илай с улыбкой кивает. Блять, он поистине святой. Что он забыл здесь, в этой ебаной мрачной дыре?
— Можно. Только мне теперь холодно.
На мне — огромная толстовка. Я снимаю ее, накидываю на плечи Илаю и снова прижимаю к себе, укутав его дo ушей.
— А ты как же? — Илай, ты святой, сука.
— А я не мерзну, — я запускаю пальцы в его волосы. — И не пьянею. И почти не ем, и почти не сплю. Удобно быть мной?
— Очень, — Илай смеется. Затихнув, неуверенным движением руки он касается моей груди. — Меф... Мефистофель. Прости. Правда, очень красивое имя. Прости меня.
Самому себе улыбнувшись, я касаюсь губами его лба.
— Ничего, бэби. Что ты хотел?
— Хотел спросить, откуда у тебя шрамы на теле.
— А у тебя откуда?
— Если вкратце... — Илай сжимается в моих объятиях, уплыв куда-то вглубь моей толстовки, — я думал, что если я себе сделаю больно снаружи, то там, внутри, будет не так больно. Что тогда я обо всем, что меня грузит, смогу забыть.
— Вот и я так же.
— И как, стало легче?
— Нет, дудки. Только хуже сделал. А тебе?
— Тоже. Дудки... — Илай грустно зевает. Прижав его одной рукой к себе, другой рукой я скидываю его одежду на пол, кладу его драконий венец на прикроватный столик, откидываю одеяло с постели.
— Ложись, малыш, — я заглядываю в его сонное доброе лицо. Я не заслуживаю твоей доброты, сучка. — Ложись, ты так устал зa сегодня.
Илай выпивает свой вермут дo дна, снова зевает, снимает брюки и залезает в постель. Замотавшись в одеяло, он сжимается в комок. Я пристраиваюсь рядом с ним.
— Я обниму тебя, бэби? — Он кивает. Я прижимаю его к своей груди.
Минуты три мы с ним лежим темноте, без всякого движения.
— Мефистофель, — бормочет Илай вдруг, коснувшись моей ноги своей. Молчу, в знак внимания целую его в загривок. — Я видел маму сегодня.
— Я знаю, родной, — шепчу я. Он чуть поворачивается ко мне. Разозлится? Нет, смеется. Не удерживаюсь, опять целую. Уже не чтобы показать ему, как мужчины целуют мужчин, а просто потому, что сейчас мне этого очень хочется.
— И мое имя ты знал.
— Да, родной. Я знаю все, что люди делают.
Он снова молчит минуту-другую.
— Слыш, Мефистофель, — наконец бурчит он, гладя мою ногу под одеялом. — Знаешь, что я тебе скажу?
Я сжимаю его крепче, внимательно его слушая. Он продолжает:
— Ты знал, как моя мама назвала меня, и назвал меня так же. Я, блять, это имя всю свою жизнь искал. И Энн... она убила своего мужа, только чтобы защитить своих детей. Теперь она здесь главная, а подонок гниет на Острове. Ты не наказал ни ее, ни мою маму, ни того парня, с которым я говорил на первом уровне. Я просто хочу сказать, что... ты самый добрый человек из всех, кого я знаю. Самый добрый и самый сильный. Я люблю тебя, братан.
Он берет паузу и прижимается ближе ко мне.
— И ты меня тоже любишь, я вижу, — отвечает он себе зa меня. — Ты умеешь любить, Мефистофель... можешь быть спокоен. Ты лучше всех это умеешь.
Черт побери, думаю я, покрывая тихими поцелуями шею мальчика, который только что назвал меня человеком.
Черт побери, ну неужели
это возможно?..
Дотянувшись дo пальцев Илая, я снимаю с них забытые им кольца. Собрав их в ладонь, я тянусь, чтобы положить их на столик, но Илай сжимает мои пальцы. Он не отпускает меня. Я сдаюсь. Выпускаю из рук кольца, и они рассыпаются по постели. Забираюсь под толстовку, обнимаю его ребра. Закрываю глаза. Улыбаюсь себе в темноте.
Он не отпускает меня.