10.
— Демоны, Илай, — нетерпеливо напоминает Мефистофель. — Я этих тварей знаю, не обратишься к ним сегодня — они тебя никогда не будут уважать. Нельзя тянуть дальше, я тебе уже раз пять напомнил.
Мефистофель отпивает «белого русского» из своего бокала и садится на пол. Сейчас раннее утро, но для него любое время суток считалось уместным для крепких напитков.
— Я знаю, знаю. Прости.
Илай натягивает серый свитер на голое тело и надевает на пальцы левой руки подарки Мефистофеля — пять бриллиантовых колец, на каждый палец. Поначалу он носил их, чтобы не обидеть Дьявола, но вскоре попросту привык к ним.
Сегодня он идет в город, один. Он хочет обойти знакомые ему с детства улицы, привыкнуть к ним... таким. Мефистофель не возражал — Илаю ничего не угрожало. В городе, в отличии от Острова, никто не посмеет навредить Верховному Князю.
Собравшись уже уходить, перед самым выходом из комнаты Илай обращается к Мефистофелю, с закрытыми глазами медитирующему в позе лотоса на дубовом полу.
— Я хочу завести кота. Нет, даже так: я хочу, чтобы здесь были звери. Здесь же есть пауки. Давай запустим сюда других зверей.
— Давай, — невозмутимо говорит Мефистофель. — Я как-нибудь попробую.
— И еще... я хотел бы каких-то растений, что ли. Ну, на улице ни одного цветочка, тебя это разве не угнетает?
Мефистофель открывает глаза.
— Ты ёбу дал? Солнце взорвалось, какие нахуй цветочки?
— Может, что-нибудь можно придумать.
Мефистофель снова спокойно опускает веки.
— Что-нибудь — можно. Иди, бэби.
— Меф.
— А?
— Я тут вчера подумал... Кажется, я люблю тебя, братан.
Мефистофель открывает глаза и улыбается.
— Представь себе, я тебя, кажется, тоже.
— Заебись?
— Ахуенно, бро, — Мефистофель снова закрывает глаза и уходит в себя. А улыбка на его лице так и остается.
***
Сидя в светлой полупустой кофейне, укутавшись в огромный Мефистофелин свитер, Илай ловит на себе взгляды прозрачных людей каждую секунду. Даже сквозь темное окно.
В заметках телефона он неуклюже собирает редкие идеи. Что сказать демонам? Их не заставишь уважать себя просто словами. Илаю вообще очень слабо верилось, что они бы подчинялись ему, не будь на то прямой воли Мефистофеля.
Колокольчик на тяжелой входной двери звякает, и кто-то невысокий и светлый, кого Илай видит только боковым зрением, подходит к стойке.
— Капучино с соленой карамелью, пожалуйста.
Илай вскидывает голову.
Звонкий, как весна, почти детский голос. Голос, зовущий его, маленького, плачущего, так ласково и тихо, неизвестным ему именем...
— Мама, — говорит Илай.
Она резко оборачивается. Нежное солнечное облако ее пушистых светлых волос на мгновение заслоняет ее светлые, васильковые глаза.
— Илай! — Она зовет его новым именем. Наверняка узнала его совсем недавно, но звучит оно из ее уст так же по-родному, как его расплывчатые воспоминания из детства... Она подходит к нему, заглядывает в его лицо. Повзрослевшая, но такая же маленькая, невысокая, какой он видел ее на фотографиях. Мама. Это мама. — Я думала, я надеялась, что это не ты... Я так боялась встретить тебя здесь... — шепчет она, глядя на него полными слез глазами.
— Все хорошо. Мне хорошо здесь. Я еще недавно, но... все хорошо.
Она кивает и сквозь слезы улыбается, и Илай улыбается тоже, не в силах удержать эту глупую улыбку. Странно, что он помнит из детства — ее смешные, как молочные у ребенка, белоснежные зубы. Она улыбается совсем так же, как дети, так несдержанно, так радостно, так искренне... мама. Мамочка. Ма-ма.
— Я знаю, родной. Я знаю. Какой ты теперь у меня красивый...
***
Сложив руки на животе, перебирая пальцами складки бледно-голубого в ромашку платья, мама, как близкая подружка, склоняет светлую голову Илаю на плечо.
— Я тут почти не скучала, — говорит она и смотрит в черное небо зa окном. — К этому вот привыкнешь — а дальше читай книжки, какие хочешь, и фильмы смотри. Правда, пришлось пятнадцать лет посидеть в Острове на первом уровне — за... за то, что я сделала. Но ничего — на первом уровне там совсем нестрашно, а теперь вот я свободна. И еще здесь столько людей... среди них много интересных. Попробуй как-нибудь выйти из дома и познакомиться.
— Я вот попробовал сегодня, мам, — с улыбкой отвечает Илай, и мама смеется. Он закрывает глаза, слушая ее смех, но когда он затихает, Илай слышит свою тревогу. Мам, мысленно повторяет он зa собой. — Мам, — говорит он вслух.
— Чего, родной?
— Почему? Почему ты это сделала, мам?
Мама становится тихой-тихой. Она поднимает голову от плеча Илая. Открыв глаза и посмотрев на нее, Илай видит, что улыбка без следа исчезла с ее встревоженного лица.
— Прости меня, малыш. Прости меня, пожалуйста. — Ее голос дрожит, с невыносимой печалью она вглядывается Илаю в глаза. — Папа... как только ты родился, он начал мне изменять, мы так сильно ссорились. А потом его новая... новая женщина, она стала угрожать мне, и она говорила, что если я не исчезну навсегда, если я не исчезну с земли, она сделает твое детство невыносимым, и папа ничего не сделал, и я... я не выдержала, родной, мы с папой были такие слабые... и я была такая слабая... прости меня, родной, прости меня, пожалуйста, Илай...
Илай забирается на диван с ногами, закрывая маму от улицы, мрачно глазеющей на нее сквозь окно. Он обнимает ее. Он зарывается лицом в ее светлые волосы, прижимает ее хрупкое, почти детское тело к своей груди. Как давно он хотел это сделать... Теперь он не жалеет ни о чем, что осталось позади. Все, кто его когда-либо любил — здесь, с ним. Они совсем рядом, в этом царстве непроглядной тьмы. Сейчас все хорошо, все теперь так хорошо...
— Ничего, мамочка. Я прощаю. — Сказав это, Илай неожиданно для себя принимает решение. Теперь он знает, что будет делать дальше.
Телефон Илая пронзительно вибрирует, съехав по деревянному столу. Илай улыбается маме сквозь слезы и берет трубку.
— Да, я готов, Меф. — Он встает. — Собери их в восемь вечера, ладно?
Он кладет телефон в карман и снова возвращает взгляд на маму. Теперь он знает, он теперь точно знает, что будет делать дальше.
— Мамочка, мне нужно идти. — Он опускается рядом с ней на колени, берет ее нежные руки в свои ладони и смотрит в ее детские васильковые глаза. Вдруг он вспоминает вопрос, который так и не успел ей задать. — Только слушай, мне нужно тебя кое-что спросить, кое-что странное, ладно? Как... как меня звали дo твоей... дo твоей смерти? Как ты назвала меня, когда я родился?
Мама приподнимает светлые брови, и в ее глазах Илай читает недоумение.
— Илай, малыш, — она улыбается. — Я назвала тебя — Илай.