9.
Укрытый холодной темнотой, Илай открывает глаза. Теперь тьма не кажется ему чем-то страшным. Теперь здесь — его дoм. Улыбнувшись этому осознанию, он чувствует, что тяжелой рукой Мефистофель прижимает его, лежащего, к себе.
— Меф, — Илай мягко убирает его руку. — Я же сказал, что это не мое.
— Это не вписывается в суровую мужскую любовь? — усмехается Мефистофель и зажигает неприличную неонку над кроватью, чтобы в комнате был хоть какой-то свет.
— Вписывалось бы, если бы ты меня любил, — зевает Илай.
Мефистофель затихает, и Илай понимает, что ляпнул спросонья что-то не то. Он ведь хотел. Он — грустный Демон Сидящий, глупый скучный желтый лев с золотыми глазами — он так хотел бы любить кого-то, но ведь ему запретили это, запретили так давно. Теперь он рад бы нарушить запрет, да только, наверняка, сам не знает, как...
Мефистофель встает и потягивается, хрустнув шеей. Исчезнув в полумраке дальнего угла комнаты, встав на цыпочки, он открывает какие-то ящики. Ищет себе одежду. Смешной подросток.
— Пойми, Меф, — говорит Илай, — я... я не могу себе позволить. Ты только подумай, как это будет? Это будет мерзко, Меф.
— Ты же сказал, — в голосе Мефистофеля чувствуется обида, — что спокойно относишься к...
— Нет, нет же, я не об этом! Ты сам посуди, Меф. Если я... если я тебе поддамся, то буду чувствовать себя шлюхой. Элитной, но шлюхой. Я уже себя так чувствую. Пойми, Меф, я хочу заслуживать сидеть на той ветке, на которую ты меня зашвырнул. Тогда, в тронном зале, я смотрел на них, я смотрел всем этим бесам и чертям прямо в глаза, и знаешь, что я видел? — Илай сквозь зубы цедит эти горькие слова. — Я видел обиду и зависть. Они понятия не имеют, почему вдруг ты принял такое решение, Меф. Уверен, они думают, что ты трахаешь меня.
— Нет, они так не думают, — резко говорит Мефистофель, теперь неподвижно оставаясь в темном углу. Видно, слова Илая заставляют крутиться какие-то нужные шестеренки.
Илай заканчивает:
— Они думают, что ты совершил ошибку. Но ведь у тебя были причины, верно? Давай теперь сделаем так, чтобы они их увидели. Ты смеялся вчера, но я хочу... я правда хочу перевернуть все с ног на голову здесь. И я обещаю тебе, что сделаю это.
Мефистофель наконец выплывает из темноты. Он бросает Илаю тяжелую черную замшевую косуху.
— Хорошо. Тогда тебе нужно обратиться к демонам, ко всей моей армии. Теперь они подчиняются тебе, хочешь заработать их уважение — скажи им что-нибудь жизнеутверждающее. И не тяни с этим, умоляю. Сегодня-завтра, не позже.
Илай со смехом кивает. Жизнеутверждающее. Жизнь прекрасна, пацаны, поэтому мы с вами, блять, и здесь.
— И еще, — продолжает Мефистофель,
— еще ты должен увидеть Остров.
Дo Острова здесь можно дoйти пешком, хоть пройти придется и немало. Но Мефистофель сказал, что прогулки на свежем воздухе полезны для здоровья. По пути Мефистофель рассказывает, что именно из-зa близости к Острову он живет здесь, в этом гoроде у моря. Что в конце времени этот гoрод, в котором Илай родился и вырос, станет одним из важнейших центров мира, и отчасти этим Илай обязан своей случайной встречей с ним, с Мефистофелем. Он просто оказался одним из тех, кто рядом. И, конечно, еще он согласился на встречу с ним, в отличии от большинства остальных. Это важно. Своему смертельному отчаянию, выходит, Илай тоже многим обязан.
Ведя Илая по крутому каменистому спуску к бескрайней глыбе черного льда, когда-то называвшегося морем, Мефистофель указывает ему на светлую фигуру на берегу. Там стоит женщина. Красивая, крепкая, и, кажется, не такая уж и прозрачная, как остальные в этом городе. Илай привык про себя называть их прозрачными людьми.
— Когда я обещал тебе представить некоторых высокопоставленных женщин, — сообщает он, перекрикивая холодный ветер, — я, в общем и целом, имел в виду Энн. Казнена тридцать лет назад на электрическом стуле. Никаких прав не имеет, но принимает за меня самые идиотские решения.
— Если бы не мои идиотские решения, — светлая фигура поравнялась с ними, — это место было бы адом.
— Это уж точно, дорогая, — смеется Мефистофель и по-дружески обнимает ее.
Бывают люди, которых как только встречаешь — и они сразу кажутся тебе друзьями. Энн из таких. Кудрявая, краснощекая, в джинсах с высокой талией и полосатом огромном кардигане, она будто вышла из какого-нибудь фильма восьмидесятых. Выглядела она лет на сорок. Возраст на ее красивом добром лице выдавали морщинки вокруг глаз и на лбу. Такие бывают у людей, которые часто и много думают о чем-то грустном.
Еще издалека Илай завидел огни Острова. Вслед за своими кострами, Остров показался из темно-серого мрака внезапно, огромной черной горой.
В центре горы были врезаны тяжелые, огромные ворота, превышающие рост человека раз в тридцать. Когда трое приблизились к Острову, ворота издали оглушительный грохот и стали медленно открываться.
Трусливый принтер внутри Илая ожил и зашелестел бумагой. В раскрывающейся щели между воротами Илай видел огонь. Принтер загудел. Остров был огромным вулканом, с жерлом, способным вместить Колизей. Бессчетное количество решеток и клеток возвышалось внутри горы дo самого черного неба, вокруг огромного круглого пространства. В небо валил дым. Слышались крики. Перед тем, как сдохнуть, принтер Илая напечатал всего три слова:
«Беги отсюда нахер».
🎵woodkid — Run Boy Run 🎵
Остров оказался огромной тюрьмой строгого режима. Здесь наконец начинался тот ад, каким его представлял себе Илай. На арене в центре Острова трое были не одни — здесь было довольно людно. Бесы, демоны, люди, заключенные в цепях, это место напоминало городской рынок, но с тематикой пыток. Мефистофель показал ему вверх.
— Видишь? Девять уровней. На каждом просто миллиард клеток, всех не сосчитаешь, но чем выше, тем меньше. Чем выше — тем более жестоко то, что я там вытворяю.
Пройдя сквозь толпу, Илай подходит к одной из клеток, и с удивлением понимает, что ни Мефистофель, ни Энн не окликают его и не предупреждают об опасности, как он того ждал. Он оборачивается и видит только, что они внимательно смотрят ему вслед. Значит, на первом уровне не так и опасно. Наверное, здесь сидят всякие мелкие грешники. Он возвращает взгляд к клетке, к которой подошел. Там довольно просторно и светло. Илай поднимает голову. Первые три уровня довольно светлые. Дальше света все меньше, а девятый уровень — это просто кольцо непроглядной мглы. Он снова смотрит в клетку. В углу кровать, рядом — столик, на котором стопками сложено огромное количество книг. Зеркало, вешалка для одежды, письменный стол и компьютер, плакат Элтона Джона на стене. Илай слышит звук воды, и через пару секунд маленькая дверца в углу камеры открывается, и Илай видит мужчину лет тридцати пяти, вытирающего лицо желтым полотенцем. Серьезно, отдельный санузел в камере? Прекрасно. Заметив наблюдателя, мужчина с удивлением подходит к решетке, и Илай инстинктивно делает шаг назад.
— Зa что вы здесь? — будто извиняясь за свой невежливый шаг, спрашивает Илай, и мужчина ему вежливо улыбается.
— Я гей. Это считается за страшный грех.
— И вас здесь адски мучают?
— Не особенно, — мужчина кидает полотенце на кровать зa собой и спокойно, с улыбкой смотрит в глаза Илаю. — Хотя, признаться, отсутствие здесь хорошей звукоизоляции — это поистине мука.
Илай улыбается мужчине и отходит от решетки. Краем глаза он видит, что тот садится зa стол, открывает свой макбук и надевает наушники.
— Значит, здесь не всем больно, — задумчиво говорит он, поравнявшись с Энн.
— Не всем, — соглашается Энн. — Мефистофель пытается скрасить дни для тех, кто не заслуживает находиться здесь. И все же он почему-то боится нарушать правила из умной книжки. Я бы нахер все здесь снесла ниже этой черты, — она задумчиво кивает на железные балки, разделяющие второй уровень с третьим.
— Я бы тоже.
Энн с усмешкой смотрит на него.
— Ты можешь. Ты — Верховный Князь. Не то чтобы я тебя призываю к анархии, просто на всякий случай информирую, что ты можешь все.
Илай предпочитает не обдумывать ее слова пока что. Покрутив головой, он не находит Мефистофеля.
— Он свалил по делам на седьмой уровень, — объясняет Энн. — Мы сегодня с тобой и так управимся. Мне многое нужно тебе рассказать. Только давай отсюда...
Она не успевает договорить. Ее сбивает с ног отлетевший из центра арены бес. Илай смотрит туда и цепенеет. Там, где только что все было относительно мирно, теперь в болоте крови, грязи и ругани закипает жестокая драка. Бесы-надсмотрщики бесцельно бьют хлыстами, не в силах остановить бойню, заключенные, обезумев от боли и пыток, распаляются еще больше. Заметив Энн и Илая, несколько из них, скованные цепью, падая и подталкивая друг друга, роняя алые от крови слюни, бросаются к ним.
В звенящей от огня, цепей и тревоги голове отдается эхом крик Энн. Илай бросается к ней и заслоняет ее тело своим, неизвестно, зачем. Черт, Мефистофель, куда же ты свалил, сука. В последнее мгновение зa разъяренной мордой обезумевшего дряхлого психопата Илай зачем-то ищет глазами того парня в клетке, с которым он говорил. Но клетки пустуют. Куда они подевались? У них есть план эвакуации на такой случай? Все эти глупые мысли, совершенно не стоящие того, чтобы быть последними, проносятся в его мозгу зa одно мгновение, и, сжав Энн руками, удерживая ее зa своей спиной, Илай закрывает глаза.
Оглушительный рев и резкий жар огня заставляет его открыть их. Почти уже настигнувшие их с Энн, заключенные теперь без сознания лежат в паре метров от Илая.
Посреди центрального пространства, вцепившись когтями в решетки третьего и четвертого уровней, над ареной кроваво-алой тенью склоняется огромное, вселяющее животный ужас, заставляющее воздух дрожать от огня, чудище. Огромный красный дракон.
Он раскрывает пылающую кровавую пасть и снова издает оглушающий рев. Без малого сотня безумцев, представлявших опасность для Илая и Энн еще минуту назад, теперь пытается просто спастись от огня и грохота. Упав на арену, заслонив своим громадным телом Илая и Энн, Красный Дракон своим устрашающим ревом разгоняет мятежников по разным краям арены.
— Пойдем, живо, — Энн поднимается на ноги, берет Илая зa руку и тащит его к выходу. — Валим отсюда.
Не в силах оторвать взгляда от алого зверя, затаив дыхание от ужаса, Илай смотрит на ревущее чудище, ограждающее его, Илая, от опасности. Перед тем, как Энн успевает вытолкнуть его зa ворота, Илай видит, как Дракон расправляет крылья, погрузив в темноту первые два уровня, рычит и на мгновение оборачивается к Илаю.
Мгновения достаточно. Илай узнаёт его золотые глаза.
***
Илай и Энн неспешно идут по льду, назад, к материку. Успокоив наконец свое бешено стучащее еще недавно сердце, Илай слушает рассказы Энн о том, как устроена здесь жизнь и что ждет его на его посту. В целом, ничего страшного, если, конечно, на Остров часто не заглядывать, как Илай уже понял. В конце концов — главным быть просто: у остальных все равно нет выбора. Главное — не злить Мефистофеля. Все остальное — «изи-пизи», как она выразилась.
Остановившись почти у берега, Энн достает из кармана пачку сигарет и предлагает Илаю. Тот охотно соглашается. Закурив, двое садятся на каменистый берег, чтобы перевести дух, и издалека взглянуть на огни Острова.
— Послушай, Энн... — Илай смотрит в ее серьезные темно-серые глаза и кусает губы. — Ты звучишь... как хороший человек. Почему тебя приговорили к казни?
— Я убила своего второго мужа, — спокойно отвечает Энн, гоняя кроссовком камушек по прозрачному черному льду. — Тридцать лет назад.
— Зa что? — тихо спрашивает Илай, на мгновение пожалев, что озвучил свой предыдущий вопрос.
— Он напился и пытался изнасиловать моих дочерей. — Энн затягивается. — Я проломила ему череп его собственной бейсбольной битой.
— Значит, он тоже здесь?
— Да, Илай, он здесь.
— И где же именно?
Энн смотрит на Илая и чуть заметно поджимает губы в улыбке.
— Мефистофель сослал его на шестой уровень Острова. Гореть вечным. Ебаным. Огнем.
Сердце Илая останавливается на мгновение. Теперь ему хочется вернуться к Мефистофелю, зарыться носом в его черные, пахнущие дымом волосы, взглянуть в его золотые глаза, обнять его — крепко-крепко. В эту минуту он будто понимает о Красном Драконе все, чего раньше не понимал дo конца.
Всю свою жизнь Мефистофель был отцом этим несчастным бесам, суицидникам и казненным. Он не знает, как любить — он просто любит. Самоотверженно, глупо, отчаянно. Энн защищала своих детей, а Мефистофель защищает своих. И драконий его огонь настигает каждого, кто посмеет причинить боль его детям.
Каждого.