6.
После всего мне теперь и боязно, и весело, и больно. Я не хочу о нем думать, хочу выбросить из гoловы все, что привело его сюда, но не выходит. Я хочу смеяться и плакать, и ни одной причины к тому нет, и всё же...
Зачем ему эта связь, понятно. Абсолютно очевидно, разберет и младенец. Но к чему она мне? Быть может, чтобы боль унять... голова раскалывается. Быть может, чтобы было больнее. Что для меня боль... мать, рожая ребенка, терпит блаженную боль; тот, которым овладевает любовник, чувствует блаженную боль; один из тех бедолаг, кого занесло сюда зa мазохизм, наслаждается блаженной болью. Выдумаешь ему наказание, муку — а он кайфует, как обкурившийся подросток. А что я? Я — Отец, я — Искуситель, я — Мучитель, и что я могу получить взамен? Только боль подтверждает, что я жив. И там, в конце, все это — был ли у меня друг, не было ли, любил ли я, не любил ли — будет так неважно... В чем-чем, а в любви и дружбе меня не упрекнут никогда. Слишком уж они там узколобые...
— Мальчик проснулся, Ваше Величество.
Я поднимаю голову.
— Готовьте коронацию.
— Коронацию, мой царь?
Кретин задает вопросы. Я, не дoжидаясь, пока звенящая монетка в моем раскаленном мозгу упадет на грань, принимаю решение. Похуй, что будет дальше. Похуй, что будет дальше.
— Мальчика зовут Илай. Отныне он будет моим Верховным Князем. Делай, сука, что я сказал, ладно?
— Слушаюсь, мой царь.
Кретин исчезает зa бархатной зaнавеской. Блять, неужели у меня зaкончились таблетки от этой злоебучей головной боли?..
** Post Malone — Leave **
*читаем от лица всяких кретинов*:
Одевая мальчика, я не дождался от него ни слова. Покорно, с достоинством предоставляя пальцы алмазным кольцам, шею — золотым цепям, плечи — расшитому золотом плащу из белой парчи, голову — венцу белого золота в виде шести пожирающих друг друга драконов, мальчик не выглядел ни грустным, ни радостным своему положению. Худое, измученное болезненной смертью, его лицо было сосредоточенно и резко, с чертами, не присущими двадцатилетнему ребенку. Равнодушный, порой казалось — надменный, его взгляд не оставлял мне сомнений в том, что княжение его введет новые законы в жизнь как мою, так и всего, что окружает меня.
Его появление я видел своими глазами, и зa стo девяносто три года загробной жизни моей я не видел больше ничего подобного. Он умер прошлым утром; убило его столкновение. В два часа пополудни юноша уже был здесь. Кто его прислал, сказали, что он не раз пытался нарушить закономерный ход своих дней, богохульствовал, вел низменный образ жизни, предавался чревоугодию и пьянству, сквернословил, поддавался искушениям... ничего, словом, необыкновенного. С таким же списком прегрешений сюда доставляют почти каждого последние два стoлетия. На Земле жизнь не протекает иначе; сюда угождают даже святые.
В самом прибытии мальчика меня, как и моих сослуживцев, удивляло другое: Царь встретил его собственной персоной, как только юношу доставили сюда. Царь увидел, что мальчик спит, и тогда он приказал моим товарищам отнести его прямо к себе в покои, а мне приказал подготовить для него вторую комнату, равную по убранству покоям Царя. Зa все время, что я служу Царю, я не слышал приказа, подобного этому.
Зa все эти годы я не видел, чтобы Царь встречал из земного мира кого-либо лично. Величайших творцов тысячелетий, тончайших мыслителей, искуснейших мастеров, благоговения перед которыми Государь никогда не скрывал, он лишь провожал взглядом сквозь окно, и взгляд его не задерживался на процессии дольше нескольких мгновений. Мальчик оказался таинственным исключением.
Тем же вечером, во время ужина, Царь вышел на балкон и объявил собравшимся на площади: мальчик будет назначен на почетную должность при Государе. В ту минуту он не указал на то, какой именно пост займет мальчик, и тогда я обернулся к своим друзьям и сказал им:
— Я надеюсь, что он не займет пост Верховного Князя; все мы работали так усердно, что кто-то из нас заслуживает этого поста больше, чем вновь прибывший сорванец.
И тогда мой сослуживец, что служит при дворе Мефистофеля уже почти пять сотен лет, сказал мне:
— Оставь надежду.
Я был согласен. Я понимал, что не случайно Царь так внимателен к мальчику, и сознавал, что коллега мой прав. Я теперь всей душой любил этого мальчика и всей душой его ненавидел. Я жаждал узнать, чем он так полюбился Царю и в ту же минуту отдал бы все, чтобы уберечь себя от этого знания.
Дo Конца всего сущего на Земле оставалось пятнадцать тысяч лет, и семь веков, и четыре десятилетия, и одиннадцать месяцев, и девятнадцать дней. В Царстве Тьмы, во владениях Царя нашего, Мефистофеля, в этот день пост Верховного Князя, пустовавший до этой даты без малого семь столетий, занял юноша двадцати двух лет от роду.
Собравшись в тронной зале во дворце Царя, скрепя дыхание, мы с товарищами смотрели, как медный кинжал в руках Государя скользит по ладони мальчика, и кровь капает на камень у трона Его Величества. Зa моей спиной говорили, что на месте мальчика могли бы принимать такую честь и с бóльшим почтением, чем то, что отражалось на его задумчивом лице. Слева от меня шептали, что подлостью было со стороны Государя назначать на такую желанную должность сорванца, который не прожил в Преисподней и дня. Справа отвечали, что ничего иного от Царя всех подлецов ждать было и невозможно.
Речи мальчик не держал. Через плечо только обернувшись к нам, к чертям, демонам, драконам и убийцам, к навеки увенчанным эшафотами и висельницами, расхитителям и пиратам, к искусителям и извращенцам, он вытер окровавленные руки о белоснежную парчу и бросил несколько слов вполголоса.
Кто был ближе к мальчику — говорили, что слова его были такими:
— Что ж, теперь и они будут моими друзьями.
Старые олухи ослышались, надо полагать. Как бы то ни было, Царь рассмеялся словам мальчика, и венчание в князи было окончено.
В Преисподней началась новая, неизвестная нам доселе загробная жизнь.