4.
tom1994 открывает глаза.
Сквозь ресницы он различает синюю комнату. Темные обои, грифельная доска, деревянный стол. Черт, сколько уже лет этому столу? Пора давно его выкинуть. tom1994 у себя дома, лежит на животе на старом ободранном диване. Слабый свет пробивается сквозь занавески и уныло освещает стопки пыльных книг, ноутбук, валяющийся на полу, облако спутанных проводов, погребших под собой треснутый графический планшет и пару немытых керамических чашек... Ну и гадость, думает tom1994. Надо бы разгрести все это наконец. Теперь у tom1994 есть неуловимое чувство, будто все это имеет больше смысла, чем пару дней назад... будто снимая с него сон, его спутанные волосы гладит улица, проникшая в комнату через едва слышно дребезжащую форточку.
Собравшись с силами, tom1994 поворачивает голову и чуть не вскрикивает. В древнем кресле в углу комнаты, закинув ногу на ногу, сидит сам Дьявол. Зачесав волосы зa уши, сдвинув на кончик носа винтажные очки в черепаховой оправе, играя карандашом в пальцах, Мефистофель читает что-то в потрепанном блокноте, явно повидавшем многое на своем веку. Не отрывая взгляда от своих записей, он касается кончиком карандаша сухих губ и спрашивает:
— Ты как, бэби?
tom1994 разлепляет ватные губы.
— Привет, Меф, — бормочет он.
— Вечер добрый. — Сняв очки, Мефистофель расчищает небольшой оазис в слое пыли на ближайшей тумбочке, складывает на нее очки, блокнот и карандаш. Переводит взгляд на мальчика.
— Послушай, дружище, а почему «Том»? В конкракте ты записал свое имя как «том один девять девять четыре», но это же не твое имя, бэби.
tom1994 устало вздыхает, и ниточки, торчащие из дивана прямо у его носа, испуганно вздрагивают.
— Сегодня уже завтра или еще вчера? — хрипит он, игнорируя заданный вопрос.
— Вчера, — отвечает Мефистофель. Он вытягивает ноги и разминает шею. — Я тебя резковато вернул назад, и ты вырубился. Ничего, такое бывает. Проспал вот пару часов и почти как живой. Так откуда взялся Том?
— Это ник. В игре.
— Это я понял, — невозмутимо кивает Мефистофель. — Но почему Том?
Мальчик фыркает и медленно стекает с дивана. Вот прикопался же, дьявол. Усевшись на полу, поджав к себе ноги, он мрачно смотрит на Мефистофеля.
— Творческое объединение молодежи, блять.
Мефистофель улыбается такому ответу.
— А ты сначала показался мне скучным. Не против, если я тебя все же по имени буду звать, М...
— Нет! — tom1994 вскидывает голову. — Нет, не смей, терпеть его не могу. Тупой набор звуков.
— И называть нельзя?
tom1994 снова игнорирует вопрос и оглядывается. Внезапно ему очень захотелось соленых огурцов. Соленых огурцов, немедленно, и намного больше, чем говорить о неловком имени, выдуманном абсолютно чужими ему людьми.
Идеальной семьи у него никогда не было. tom1994 никогда не делал из этого факта большой трагедии. Он попросту не знал, как можно жить иначе. Его мама покончила с собой, когда ему было три с половиной года. tom1994 никогда не знал, почему. Он и не думал, что когда-нибудь узнает. Просто однажды, грустной холодной осенью 1998-гo года его мама очень-очень сильно устала жить. tom1994 не винил ее. Время было такое, наверное. Тяжелое, грустное, невыносимое. tom1994 часто вспоминал, как ласково она звала его, трепав по голове бледной нежной рукой, глядя на него живыми, веселыми, почти детскими глазами... вот только вспомнить бы, как. Вспомнить бы...
Новая жена папы была навязчивой истеричной блондинкой с бородавкой на щеке и психологическим образованием. Папа был без ума от нее, а она была без ума от навязчивой идеи, что tom1994 должен сменить имя. Расстанься с последовательностью звуков, которую тебе повторяла мама — и тогда ничего будто бы и не было, верно? Охуеть как изящно. Имя новое, мама новая, семья новая, и жизнь у нас, блять, идеальная.
Вцепившись пальцами в потертый ковер, tom1994 не может сдержать горький смешок. Никакая это не была находка психологии. Престарелая блондинистая сучка просто-напросто хотела сына, которого звали бы так, как она себе придумала, и никак иначе. Сучка просто поменяла его, tom1994, под себя, а его папаня, редкостный подкаблучник, поверил в бредни о том, что это необходимо. Осознание это было горьким, как ушная сера. Его не били и не ругали, но иногда tom1994 думал, что лучше бы было так. Лучше бы он помнил свое первое имя, смытое в унитаз, как использованная туалетная бумага. Его не били и не ругали, его просто очень, очень обидно кинули. Может быть, поэтому ему было жалко Мефистофеля, когда он, будто у Врубеля — печальный «демон сидящий», будто наедине с собой и банкой Mtn Dew, вспоминал одинокий исток своей бесконечной жизни. Может быть, не такой уж он и монстр, после всего.
— Илай. Как тебе Илай? — Мефистофель возвращает его из воспоминаний в полутемную комнату. tom1994 задумывается, умеет ли Дьявол читать мысли. Оборвал он их на самом подходящем для этого месте. Нечего тут Сатану жалеть, братан.
Он поднимает голову.
— Ты о чем?
Мефистофель спокойно смотрит на него и терпеливо объясняет:
— Имя — это любое слово, каким ты сам захочешь себя называть. Это никакое не клеймо и не приговор. Если сильно хочется — можешь даже сменить его официально, и тогда все будут называть тебя так, как ты хочешь, а не так, как хочет кто-то еще. Как тебе Илай? Мне нравится.
— Это же, вроде, библейское имя.
Мефистофель закатывает глаза и стонет сквозь зубы.
— На этой душной планетке почти все имена библейские, kiddo. Звучит — и хер с ним.
— Да. — tom1994 вглядывается в черты лица Мефистофеля и наконец, кажется, у него получается его увидеть. Только сейчас он замечает на Сатане свой растянутый свитер, но даже не злится. Меф красивый и грустный. Желтый глупый лев. — Да. Пусть будет Илай. Заметано.
Посмотрев в окно, том один девять девять четыре роняет что-то тяжелое внутри себя, и кажется, эта тяжесть просто вылетает вместе с улицей в форточку.
Том один девять девять четыре выдыхает, опустошив себя дo конца, будто забрав из старой квартиры все вещи и распрощавшись с ней.
Илай набирает полные легкие воздуха, будто переехал в новый, светлый, уютный дом.
— Я хочу соленых огурцов, Меф, — жалуется он.
Мефистофель смеется и поднимается с кресла.
— Пойдем пожрём где-нибудь. Черт, я твой свитер взял. Сори, замерз.
— Ничего, Меф. Ничего страшного.
Улица темнела, начинался лиловый летний вечер. Мимо Илая и Мефистофеля, сидевших в парке, на траве, с кофе, бутылкой воды и несколькими круассанами, неспешно проезжали машины, проходили люди, проплывали дети на велосипедах. Шелестела листва. Чирикали птицы.
Ничего страшного теперь и правда не было. Все было хорошо.