Глава 48 Дышать и Доверять
Лес опустел. Совершенно. Лишь Крайм остался среди теней. Своих теней.
От предложений подвезти он отказался с презрительным шипением. Пусть мчатся в своей слепой, глупой эйфории. Пусть наслаждаются победой. Скоро их пиршество сменится его пиром.
Трофейщик — вернее, то, что от него осталось — лежал в черной жиже. Не труп. Еще не труп.
Жизнь в нем агонизировала, пульсировала слабым, липким теплом. Он медленно рассыпался, прекращал существовать... Тело подергивалось в последних судорогах — точно так же, как дёргаются умирающие звери на охоте...
Пища еще трепетала.
Когда свет фар расплылся и исчез в кромешной тьме, губы Виктора растянулись. Нет. Не Виктора. Его губы.
Змей.
Гигантское, склизкое чудовище, чешуя которого впитывала лунный свет, как старая, запекшаяся кровь, извивалось между черных стволов. Его голова, низко припавшая к земле, рыскала в подлеске, выискивая, вынюхивая: клочья набивки трофеев, рога, лоскуты шкуры, обломки костей — хрустящие на вкус.
Глотал. С хлюпающим, влажным звуком.
Жрал. С разрывающим тишину хрустом и чавканьем.
— Мало... — прошипел Крайм, челюсти с хрустом сомкнулись на очередном лоскуте. — Гнило... мало... Разорвали... Растерзали... Не оставили... ничего целого...
Он полз, униженный падальщик, слизывая последние липкие капли с холодной земли, с пожухлых листьев. Унижение горело в нем ядом. Но что поделать? Пока Искатели на взводе, настоящая охота невозможна. Охота на живое.
И вдруг...
Змей окаменел.
Челюсти разжались медленно, обнажая ряды игольчатых зубов в мерзкой, плотоядной гримасе.
— По-го-ди-те-ка... — голос был шелестом сухих листьев по камню. — Вайла Кроу... Ранена. Защитница округа... Слаба. Ее заменяет... Дариус... А в нем... —
Лесной мрак содрогнулся от внезапного, леденящего душу хрипа, перешедшего в беззвучный, судорожный смех.
— ...нет... и половины... ее силы... — прошелестел Крайм.
И в глубине его глазниц вспыхнули два уголька — хищные, алые, ненасытные.
Лес вокруг погрузился в абсолютную, гнетущую тишину. Не слышно было ни шелеста, ни писка. Только тяжелое, влажное дыхание чего-то огромного в темноте.
Он не просто затаился.
Он замер в ожидании.
А в это время...
Тишину разорвал не стон, а хриплый, прерывистый выдох — словно из лёгких выгнали последний кровавый пузырь.
Воздух в комнате Блэквуд-холла был пропитан запахом лекарственных трав, медной крови и... чего-то ещё. Слабой, но невыносимой вонью тления, будто принесённой с поля боя.
Вайла открыла глаза.
Не сразу. Веки слиплись, будто склеенные подсохшей лимфой и слезами. Когда они с трудом разомкнулись, мир предстал расплывчатым, искажённым. Не потолок спальни, а хаос теней, пляшущих в свете осенней луны.
Тени казались неестественно густыми, живыми, сгущающимися в углах. На миг ей померещились в них рогатые силуэты, сшитые из лоскутов тьмы.
Боль.
Она пришла не волной, а тысячами острых шипов, вонзившихся одновременно.
Каждое движение рёбер — нож в груди.
Глубокий вдох — раскалённый штык под лопаткой, где костяное крыло впивалось в плоть.
Руки, ноги — тяжёлые, чужие, пронизанные тупой, ноющей ломотой, будто после долгого падения.
Она попыталась пошевелить пальцем — сигнал прошёл по нервам огненной червоточиной.
Где-то глубоко, под слоями боли и лекарственного забытья, шевелился холодный, липкий ужас.
Воспоминания всплывали обрывками, как окровавленные перья:
Хруст собственного крыла в пасти Трофейщика. Не боль — ледяное оцепенение.
Пустые, тёмные глазницы монстра, уставившиеся в её душу. И понимание в них: "Слабость найдена".
Паника. Чистая, животная, когда Талис в облике зверя прыгнул на спину чудовища. "Не смей! Погибнешь!"
Искры. Вонь палёной шкуры.
Рёв Бардема-Горгульи, больше похожий на скрежет ломающихся скал.
Лианна, бледная как смерть, с золотыми иглами, прожигающими тьму.
Дариус, бьющий молнией...
Она зажмурилась, пытаясь прогнать кошмар. Но боль и страх были реальнее дерева кровати и шершавой простыни под ней.
Ей казалось, что сшитая шкура Трофейщика всё ещё шевелится где-то рядом, в углу комнаты, сливаясь с тенями.
— Т... Талис... кто-нибудь... — хрипло прошептала Вайла. Губы не слушались, голос был слишком тихим.
Предательские, слишком горячие слезы выступили из-под ресниц.
Дверь открылась тихо.
Кто-то бесшумно вошёл в комнату.
Вайла сжалась в испуганный комок.
— П...пожалуйста... — кое-как выдавила она.
Раздался щелчок — и комнату озарил мягкий свет ночника, отгоняя тьму в углы.
— Ты проснулась... значит, мне не показалось.
Этот голос Вайла узнала бы из тысячи.
Талис аккуратно сел на край кровати, взял её руку в свою ладонь.
— Сейчас глубокая ночь, Вайла. Тебе стоило бы ещё поспать... Доктор Дорис сказала что зайдет завтра утром и сменит повязки.
— Воды... — наконец выдавила она.
Горло было выжженной пустыней.
Талис осторожно приподнял её голову, поднёс к губам прохладную кружку.
Вода обожгла пересохшие ткани, но была небесной влагой.
Она сделала несколько мелких, жадных глотков, поперхнулась, закашлялась — и это вызвало новый виток агонии в груди.
Кашель отдавался глухим стуком где-то в пустоте под рёбрами — там, где раньше пульсировала сила Клемантиса.
Теперь там была только выжженная пустота и боль.
— Медленно, Вайл, медленно... — шёпотом уговаривал Талис, вытирая капли воды с её подбородка.
Его пальцы дрожали.
— А теперь спи, Вайла, — тихо сказал он, накрывая её лёгким одеялом. — Тебе нужны силы. Много сил.
В его голосе звучала только забота.
Он уже собрался встать, чтобы покинуть комнату, но почувствовал слабую, почти невесомую хватку.
— Не надо... не уходи... я не хочу остаться одна... тут...
Её голос дрожал, глаза, полные боли и страха, смотрели на него.
Слёзы, жгучие и предательские, выступили на ресницах, смешиваясь с потом на висках.
Талис снова взял её руку в свою.
Его ладонь была тёплой, шершавой, реальной — единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.
— Я здесь, и я не уйду, Вайла, — тихо проговорил он. — Я останусь с тобой до утра... и даже дольше.
Она сжала его пальцы с остатком сил, цепляясь за его тепло, как за спасительную соломинку в ледяном потоке ужаса.
Её тело требовало забвения, но разум, заточенный столетиями инстинктов Кроу, кричал об опасности.
Боль была щитом.
Она напоминала, что она жива.
Пока жива — можно бороться.
Но сил не было.
Только страх.
Талис ощутил, как хватка Вайлы слабеет, словно уходит песок сквозь пальцы, но ледяной ужас в её широко открытых глазах не отступал.
Казалось, сами тени в углах комнаты, подпитываемые её немой паникой, оживали, сгущаясь в зловещие очертания.
Он осторожно высвободил свою руку, но не отстранился.
Вместо этого подушечки его пальцев легли на её запястье, на проступающий сквозь кожу учащённый пульс, и начали мерный, неумолимый отсчет.
Тук. Тук. Тук.
Ритм, столь же древний, как биение сердца мира.
— Дыши, Вайла. Вот так.
Его голос опустился до низкого, бархатного шёпота, и в нём зародилось что-то глубинное, первобытное — тихое, утробное гудение, похожее на отдалённый гул земли или урчание большого кота.
Звук вибрировал в тишине, создавая незримый барьер.
— Слушай стук. Это время. Оно течет. Мы здесь. Сейчас. Все выжили: Дорис, Лианна, Крайм, Байром, Фил, Тони, Дариус... Ты тоже выжила. И... я...
Его свободная рука потянулась к ночнику.
Свет дрожал в его ладони, отбрасывая прыгающие тени, но луч упрямо направился в самый тёмный, самый ненавистный угол.
— Смотри... — прошептал он, водя светом по новым обоям, как кистью, смывающей невидимую скверну.
— Пустота. Просто комната в Блэквуд-холле... Ни шкур, ни когтей.
Он поставил ночник обратно на тумбочку, но теперь его тело намеренно заняло пространство между кроватью и зловещим углом.
Его силуэт, огромный и нерушимый в полумраке, стал живым бастионом — щитом, отбрасывающим тень на саму стену.
Тень защиты, а не угрозы.
— Я твой щит, Вайла.
Слова выдохнулись теплом на её кожу, пока его рука вновь сжимала её холодные пальцы.
Большой палец не прерывал ритма на её запястье.
Тук. Тук. Тук.
— Твоя битва сейчас — малая. Просто дышать. В такт. Со мной. Знать, что я здесь. Не сдвинусь с места. Ни до утра, ни после. Доверься мне стеречь твой покой.
Он увидел, как дрогнули её ресницы, влажные от слёз.
Как взгляд, замутнённый болью и ужасом, на миг сместился — не на пляшущие за его спиной тени, а на точке соприкосновения их рук.
На этом крошечном островке осязаемой реальности.
Грудная клетка Вайлы судорожно поднялась — глубокий, сдавленный вдох, за которым последовал выдох, чуть менее рваный, чуть более протяжный.
Слёзы не иссякли, катясь по вискам и впитываясь в подушку, но стальная хватка её пальцев чуть ослабла.
Она не отпустила его, но теперь это была не паническая хватка утопающего, а усталое цепляние измученной души.
Веки сомкнулись — не в беспамятстве, а в тяжком, сознательном усилии повиноваться его словам.
Дышать...
Доверять...