Offertorium. Книга 3: Don Giovanni

***

...возникает реальный вопрос, насколько автономным является поведение человека, когда он по-настоящему влюблен. Влюбленные ежедневно делают выбор относительно того, как выражать свои чувства: искать близости с любимым человеком или физической привязанности, делать ли проявление своих чувств достоянием общественности и т. д. Если любовная зависимость является ничем иным, как симптомом аномальных процессов, происходящих в мозгу <...>, то выбор и поведение, вызванные ею, можно считать неаутентичными, или же в некотором смысле неавтономными отражениями этих девиантных процессов. Соответственно, сторонники узкого взгляда на зависимость от психоактивных веществ нередко утверждают, что зависимые не контролируют свои действия и не являются полностью автономными (Hyman 2007). Эта идея также отражена в распространенном понятии «преступление в состоянии аффекта» — и действительно, закон традиционно учитывает такие аффекты при вынесении приговоров.

Earp B.D., Wudarczyk O.A., Foddy B., Savulescu J. Addicted to love: What is love addiction and when should it be treated? Philos. Psychiatr. Psychol. 2017.

***

Когда речь заходит о слове «любовь», у всех нас много общего с Шалтаем-Болтаем (Carroll, 1865/1965). Когда Алиса прошла сквозь Зазеркалье и встретила Шалтая-Болтая, она пожаловалась, что не понимает, что он имеет в виду, когда использует то или иное слово, потому что каждый раз он использует его по-разному. Шалтай-Болтай презрительно ответил, что каждый раз, когда он использует слово, оно означает именно то, что он хочет, ни больше, ни меньше. Но Алиса возразила: «Вопрос в том, можно ли заставить слова означать так много разных вещей» (с. 94). Если это слово — «любовь», то можно. И мы это делаем.

Berscheid E. Love in the Fourth Dimension. Annual Review of Psychology. 2010.

***

Вена, 20 января 2011 года, 17:30

- Отлично! Спасибо всем, на сегодня все.

Я с облегчением откинулась на спинку стула. Второй акт с его безумным септетом беспощаден, но для первой репетиции грех жаловаться: почти то, что нужно.

- Все же, думаю, графиню с Сюзанной лучше поставить сзади Фигаро, – задумчиво сказал Андрич – невысокий, чуть лысоватый серб, отвечавший за восстановление постановки. – Или хотя бы Сюзанну. Спрятаться за спиной у жениха при такой передряге вполне естественно.

Я пожала плечами.

- У нее передряга на передряге с начала первого акта. И она с ними справлялась не хуже Фигаро. А если мы поставим ее сзади, Кремер ее заглушит – у нас и так перевес мужских голосов.

- Тогда оставим их на авансцене, но чуть левее. Такой вариант вас устроит?

- Возможно. Попробуем в понедельник?

- Договорились. – Андрич улыбнулся, встал и пожал мне руку. – Кажется, я еще не поздравлял вас с возвращением? Рад, что вы снова с нами, Лоренца.

- Спасибо, Бранко, – искренне сказала я.

Певцы, только что выяснявшие отношения в финальном септете, начали понемногу разбредаться из зала. Марселина-Родригес, засовывая в сумку свой клавир, болтала с Фигаро и графиней на ломаном немецком. Боргерсен, певший графа, вызывал такси, прижав телефон подбородком к плечу и машинально поправляя невидимые манжеты. С Боргерсеном нам повезло, подумала я, закрывая партитуру. Трудно спеть Фигаро, но еще труднее спеть и сыграть графа: он не должен выглядеть ни смешным, ни противным, а Боргерсен с этим справляется как нельзя лучше, и слава богу. Одной головной болью меньше.

Украдкой смахнув пот со лба, я сложила партитуру в портфель. Что еще? Палочка, бутылка с водой, карандаш... Ну да, карандаш – вот он, чуть не остался лежать на пульте. Чертова рассеянность, прямо сладу с ней нет. Как будто все вокруг просто сон – кроме «Фигаро», конечно. «Фигаро» уж точно реален.

До смерти хотелось горячего кофе. Репетиции шли с самого утра, и все это время приходилось довольствоваться остывшей дрянью в картонном стакане из автомата. Я перебросилась на прощание парой слов с аккомпаниатором и вышла из репетиционного зала.

До буфета я рассчитывала добраться за три минуты – максимум за пять: кофе, может быть, что-нибудь перекусить, и можно отправляться домой. Но в коридоре меня перехватил Кранц. Кранца я помнила прекрасно и выносила с трудом. Не только из-за «Дон Жуана».

- Ах, вот и наша маленькая maestra!

Я сделала вежливое лицо и на всякий случай отступила на шаг. Кранц из тех людей, которые вечно придвигаются к собеседнику вплотную и норовят взять его то за локоть, то за пуговицу на пальто. И еще я терпеть не могу, когда меня называют maestra.

Как назло, сегодня Кранц пребывал в говорливом настроении. Оказывается, он заглядывал в зал, пока мы репетировали септет, и был абсолютно уверен, что я сгораю от нетерпения узнать его мнение о своих темпах.

Мнение, как обычно, сводилось к тому, что я определенно подаю большие надежды, но мне нужно учиться у по-настоящему серьезных мастеров. Только не у вас, хмуро подумала я, отступая еще на шаг. Если мы проговорим еще полминуты, я упрусь спиной в стену. Я была вчера на его фортепианном прогоне: можно сколько угодно пытаться быть вежливой, но за то, что он сделал со смертью Командора, его повесить мало. Жаль, сегодня со мной нет Шульца – уж он-то умеет выпутываться из таких разговоров.

К счастью, в этот момент по коридору проходила графиня-Гаспарян, при виде меня решившая уточнить, не следует ли ей вступить попозже в начале речитатива с Сюзанной. Нет ничего лучше, чем разговаривать о деле. Особенно если во всем остальном ты даже не знаешь, на каком свете находишься.

Дойдя наконец до служебного буфета, я взяла кофе и уселась за столик в углу. Голова снова начинала плыть. Последние недели две я, кажется, разучилась различать прошлое и настоящее. Пока Ролан гостил здесь, было легче, но он уехал, пообещав вернуться если не к первому моему «Фигаро», то ко второму. Я не удерживала его – это было бы совсем уж свинством, он и так слишком много времени тратит на свою ненормальную сестричку. Шульц тоже начал пропадать куда-то все чаще. Когда я спрашивала его, где он был, он только фыркал, отмахиваясь, и временами задавал странные вопросы, на которые я не очень-то понимала, как отвечать.

Все остальное время я ходила по тонкому льду. Порой мне казалось, что я вижу все двойным зрением – как на тех замысловатых картинах, где из-под одного изображения проступает другое, как только поворачиваешь голову под другим углом. Отделить в такие моменты «сейчас» от «тогда» иногда было совершенно невозможно. Сегодня утром, когда я подходила к служебному входу, мне почудилось, что я вижу на другой стороне улицы Анри Гайяра. Но этого быть не могло, он больше не играет в Штаатсопер. Просто память, проснувшаяся в очередной раз, шутит надо мной злые шутки.

И не только память. Раз в две-три ночи мне по-прежнему снился лабиринт. Я садилась за стол и читала бесконечные отчеты о вскрытиях, как будто в этом был какой-то смысл. Их было много, но несколько раз папка оказывалась почти пуста, и вместо кипы листов, скрепленных степлером, в ней лежал один-единственный отчет. Словно кто-то снова поворачивал передо мной картину – показать, какой она может быть. Но я не могла заставить себя прочесть дальше первых строк.

В ужасе я просыпалась и тут же понимала, что все еще сплю. Иногда это была спальня в Ле-Локле – моя или Жозефа, но чаще комната, обставленная старинной мебелью, где-то в сельском доме, как у нас в Монтальто-Марина, или в городском особняке. Я знала эти дома, я жила в них – очень давно, но время ничего не значит. Лежа на кровати под балдахином, я плакала и говорила, что меня найдут – найдут и заберут или убьют, а Жозеф гладил меня по волосам и говорил, что этого никогда не случится, что это просто дурной сон. Он был прав и неправ одновременно, но от его прикосновений становилось так хорошо, что страх отступал.

Sugnu cu tia, amuri miu...

Вот это-то хуже всего. Черт бы побрал тебя, Жозеф, ты всегда где-то в моей голове. Как Амори, с той только разницей, что я сама тебя впустила. Я не могу выгнать тебя из своих мыслей, но и простить тоже не могу. Совсем как прежде: две Лоренцы во всей красе, чтоб им провалиться. Одна вспоминает Медлинг, другая – Ле-Локль, и спору этому, надо понимать, не будет конца.

То, что случилось в Медлинге, было и моим решением тоже – отрицать это бессмысленно и нечестно. Я-субличность сделала выбор за нас обеих, и если у Жозефа не хватило сил или желания это остановить, то не мне бросать в него камень. Но в мюнхенской клинике решение принимала не я. Он сам распорядился моей жизнью и лгал мне каждый день на протяжении всех тех месяцев, что я была с ним.

Правда, эта ложь спасла мне жизнь. И охрана, приставленная после Ле-Локля, тоже. Я пользуюсь этим и обвиняю Жозефа одновременно – то еще лицемерие, если называть вещи своими именами, но сейчас мне хотя бы хватает храбрости признать это перед собой. И еще признать, что я хочу его видеть и одновременно боюсь. Не его, а себя: что если он снова захочет решать за меня, я просто сдамся и позволю ему это.

А он захочет, можно даже не сомневаться. Жозеф – такой, какой он есть. Его не исправить и не изменить. Он захватит все, что ему позволят, и в каком-то смысле это даже честно: горе побежденным. Вот тебе задачка, Лоренца: можно ли любить и даже – признаем уж без лукавства – желать человека и при этом остаться самой собой?

Хороший вопрос. Особенно если этот человек – Жозеф.

Впрочем, если на то пошло, я ведь никогда и не пыталась. Я либо сдавалась ему полностью, либо полностью же отталкивала – из страха, что не справлюсь ни с ним, ни с собой. Вот этот страх меня больше всего и бесит. «Никто никогда не упрекал меня в трусости».

Дернув головой, я отодвинула от себя пустую чашку. Ладно, этим дурацким самоанализом можно заниматься хоть до ночи: пора домой. Это все Вена с ее чертовыми воспоминаниями на каждом шагу. Я повертела в руке телефон – не позвонить ли Шульцу, чтобы он меня забрал? Да нет, пожалуй, лучше пройдусь пешком. Не будем облегчать жизнь «хвосту», пускай старается.

На лестнице, ведущей к служебному входу, было полно народу. Обмотавшись на ходу шарфом, я толкнула входные двери и вышла в вечерний холод. Под аркадами гулял ветер: пришлось остановиться, чтобы застегнуть пальто до конца.

Сражаясь с пуговицами и одновременно придерживая ремень портфеля, который так и норовил соскользнуть с плеча, я рассеянно всматривалась в противоположную сторону Опернгассе – туда, где утром мне привиделся Гайяр. Вот что называется нечистая совесть: как ни крути, в свое время я обошлась с ним паршивее некуда... Но все равно хорошо, что его здесь нет. Анри Гайяр мне неприятен до тошноты, и ничего поделать с этим я не могу.

Наконец последняя пуговица поддалась. Я с облегчением подхватила сползший портфель и развернулась, собираясь пойти в сторону Альбертины. Но тут же застыла как вкопанная от знакомого ощущения.

У колонны, шагах в десяти от меня, стоял Жозеф.

На какую-то секунду мне показалось, что я сошла с ума. Это что, сон? Да нет, наверное, просто мой мозг опять шутит надо мной: мало ли в Вене высоких темноволосых людей в пальто, с такой породисто-непринужденной осанкой, с таким прямым разворотом плеч...

Прекрати.

Новая волна толпы, выходящей из дверей, загородила фигуру у колонны. Может, нырнуть за чью-нибудь спину и свернуть за угол, пока не поздно? Браво, Лоренца, отличный выход. Сбеги еще назад в театр, засядь в буфете и порассуждай о том, как унизительна трусость. Ты хотела видеть этого человека – вот он перед тобой. Живой, реальный. Снова явившийся решать за тебя, как тебе жить и что тебе помнить.

Дьявол бы его побрал.

Я протиснулась сквозь прохожих и остановилась прямо перед ним. От ярости в висках пульсировало так, что казалось, внутри вот-вот что-то разорвется. Запрокинув голову, чтобы смотреть Жозефу в лицо, я с сарказмом выпалила:

- Снова скажешь «Если тебе неприятно меня видеть, я уйду»?

Несколько секунд он смотрел на меня молча, затем наклонил голову.

- Если хочешь, скажу.

Голос у него был спокойный и совершенно серьезный, и от его звучания я инстинктивно вздрогнула. Тот самый голос, что я слышала во сне, а наяву в последний раз – в Невшателе. Ровно тридцать дней назад.

То, что я помню эту цифру с такой точностью, разозлило меня еще больше.

- Зачем ты приехал?

- Поздравить тебя с возвращением. Ты ведь хотела вернуться в Вену.

- И только?

- Нет, конечно. – Уголок его рта чуть дрогнул – то ли в улыбке, то ли в насмешке, но голос оставался серьезным. – Но ты же не будешь требовать, чтобы я озвучивал свои причины прямо у служебного входа?

Шах, Лоренца. Делай теперь свой ход, делай что хочешь, только не смотри на него так.

- А озвучивать их, когда вокруг твои ищейки, тебе кажется нормальным? – зло спросила я.

Он кивнул, словно внутренне соглашаясь со мной. Затем достал телефон, набрал на нем несколько строк и положил назад в карман.

- Считай, что сейчас их нет.

Я с подозрением оглянулась – впрочем, определить, правда это или нет, в такой толпе все равно невозможно. Но все же он прав: в любом случае нечего торчать здесь, устраивая бесплатный спектакль для всей Штаатсопер.

Сунув руки в карманы, я мотнула головой в сторону Альбертинаплац. Жозеф снова кивнул и пошел за мной.

Улицы были забиты людьми. Большая их часть двигалась нам навстречу, чтобы обогнуть театр и добраться до главного входа – через полчаса начинался «Фиделио». За Альбертиной я свернула направо: там тоже было людно, но где-то впереди должен быть переулок, не помню, как он называется, помню только, что там церковь святой Анны, где я дирижировала как-то благотворительным концертом, но когда концертов нет, там всегда тихо.

Жозеф шел в шаге от меня, не говоря ни слова. Я не оглядывалась, но все равно чувствовала, что он здесь: звук, которого нет, знак надвигающей беды или, наоборот, невероятного, немыслимого счастья. Ну что ж, это правда, я счастлива, что он приехал. В том-то и беда.

Дойдя наконец до переулка, я остановилась у стены под фонарем и повернулась к нему.

- Если ты решил, что мне дали «Дон Жуана», ты зря беспокоился, – сказала я, стараясь очень четко произносить слова. – «Дон Жуан» остался у Кранца.

- Я знаю.

- Тогда зачем ты здесь?

- Потому что я не видел тебя месяц. Может быть, для тебя это и недостаточная причина, но для меня – вполне.

- Подозреваю, для тебя это тоже недостаточная причина, – медленно проговорила я, глядя на него в упор. – Так что или говори правду, или уходи.

Он вздохнул.

- Лоренца, иногда самые простые объяснения – самые верные. Но хорошо, раз уж тебе нужен более пристойный повод: меня действительно тревожит, что «Дон Жуан» идет в Штаатсопер, когда ты здесь. Даже если дирижируешь им не ты.

- Жозеф, не глупи! Это Вена: «Дон Жуана» здесь исполняют по десять раз на сезон! И вообще, с чего ты взял, что в тот раз я видела именно Вену?!

- Ты права, ни с чего. Вероятно, я просто старый параноик, – он грустно усмехнулся. – Хотя, признаться, если бы ты дирижировала здесь «Дон Жуаном», да еще и пятнадцатого февраля, я бы, наверное, костьми лег, лишь бы этого не допустить.

От ярости у меня перехватило дыхание.

- Ты... ты вообще соображаешь, что несешь?

- Я просто не люблю совпадения, любовь моя. Особенно такие.

- Мне плевать, что ты любишь или не любишь! Ты не будешь больше вмешиваться в мою жизнь, тебе ясно? – Тут меня вдруг пронзило страшное подозрение, и я, едва соображая, что делаю, вцепилась в лацканы его пальто: – Слушай меня внимательно: если с моими спектаклями здесь что-то случится, если их отменят – все равно по какой причине, пусть даже это будет какая-то случайность, даже если в Штаатсопер ударит молния – я буду считать, что виноват в этом ты!

- Ради бога, успокойся.

Жозеф аккуратно накрыл мои руки своими, прижав их к груди.

- Лоренца, пожалуйста, успокойся, – тихо повторил он.

- Я тебя предупредила, – прошипела я сквозь зубы. – Ты меня понял?

- Да. Я тебя понял. – Он сжал мои ладони чуть крепче – руки у него были теплые, теплее, чем мои в перчатках. Затем вдруг улыбнулся: – Знаешь, у тебя великолепно получается угрожать в стиле дона Корлеоне.

- Издеваешься?

- Нет, не издеваюсь. – Он поднес мою левую руку к губам и тут же отпустил. – Прости. И не тревожься: я не умею метать молнии и у меня нет влияния на дирекцию Штаатсопер.

- Это у тебя-то?

На лице у Жозефа появилось ироническое выражение.

- Рад, что ты обо мне до сих пор настолько высокого мнения, но между наркокартелями и оперным театром все же есть некоторая разница. – Он снова посерьезнел. – Я не хочу вмешиваться в твою жизнь, Лоренца. Я всего лишь пытаюсь тебе ее сохранить. Со мной или без меня – не имеет значения: я просто хочу, чтобы ты была жива.

Я вскинула голову.

- А ты не задумывался, нужна ли мне вообще эта жизнь, если ей будет распоряжаться кто-то другой? Даже если это будешь ты?

Какое-то время он молчал, глядя на меня, затем невесело усмехнулся:

- Хороший аргумент. Маэстро Феличиани, как обычно, бьет без промаха, не так ли? Но спасибо тебе за это «даже».

- Иди к черту...

- Я скучал по этой фразе.

Я бросила на Жозефа разъяренный взгляд, но он только покачал головой со своим непередаваемым выражением – полунежным, полунасмешливым.

– Не сердись, но я действительно скучал. Это лучше, чем молчание целый месяц – кроме тех нескольких секунд, когда одна маленькая ясновидящая решила вспомнить обо мне в лабиринте.

Мне нестерпимо захотелось снова послать его ко всем чертям: невыносимый человек, он готов на что угодно, лишь бы уйти от ответа. Но все же я не выдержала и, помолчав немного, спросила:

- Ты и вправду меня увидел?

- Я бы не назвал это «увидел», – задумчиво сказал он. – Скорее, это похоже на то, как кто-то окликает тебя во сне. Сравнение не совсем точное, но лучшего я подобрать не могу.

- Но ты меня узнал.

- Конечно. Я не мог тебя не узнать. – Его глаза стали жестче. – Думаю, Амори тоже не ошибся бы.

- Опять пытаешься меня запугать?

- Нет. – Жозеф вздохнул и взял меня за локоть: – Пойдем-ка дальше. Если мы будем стоять на месте, ты замерзнешь, а если я предложу тебе зайти куда-нибудь поужинать, вероятно, нарвусь на пощечину. Так что давай хотя бы пройдемся.

Мы пошли вперед. Людей в узком переулке – Аннагассе, безотчетно всплыло у меня в голове, ну, конечно, как же еще ему называться, – действительно было мало, но освещен он был неплохо. Желтый свет фонарей, закрепленных над первыми этажами, падал на блестящую брусчатку, и наши тени, то удлинявшиеся, то укорачивавшиеся, на ее фоне казались совершенно черными.

- Лоренца, я знаю, я не тот человек, к которому ты будешь прислушиваться, – сказал Жозеф, когда мы поравнялись с фасадом церкви. – Я сам все испортил, и винить мне некого. Но все же не нужно воспринимать любое мое слово как угрозу. Опасность существует, ты и сама это знаешь. И она не станет меньше только потому, что о ней говорит человек, который тебе неприятен.

Неправда, он мне не неприятен, но произнести это вслух – все равно что подписать себе приговор. Сделав глубокий вдох, я обернулась к Жозефу:

- Послушай, чего ты от меня хочешь? Ты приставил ко мне охрану – хорошо, я живу с ней, раз уж по-другому нельзя. Тебе этого мало? Хочешь контролировать меня еще больше?

Жозеф покачал головой.

- Я вообще не хочу тебя контролировать. Меня ты устраиваешь такая, какая есть. И я действительно не собираюсь вмешиваться ни в твою жизнь, ни в твои спектакли.

- Пока дело не касается «Дон Жуана», да? – зло спросила я. – Или сейчас ты снова начнешь меня уверять, что я тебя неправильно поняла?

- Прости. Наверное, я слишком суеверен.

- Это не ответ!

Он усмехнулся, снова взял меня за руку и так же быстро, как и в прошлый раз, отпустил.

- Ответ, mon enfant chéri, видимо, заключается в том, что мы оба слишком сильно обожглись на молоке и теперь дуем на воду. Когда-то я не успел тебя спасти и с тех пор вижу угрозу даже там, где ее, может быть, нет. А ты считаешь, что я пытаюсь отнять у тебя свободу, хотя я уже давно зарекся это делать. Разве не так?

Я закусила губу и пристально посмотрела на него.

- Нет. Не сходится. Лгать ты мне начал еще до того, как я упала на Кронплатце. Ты лгал с самого начала – еще с того первого раза, в Штаатсопер. Я ведь не просто так узнала твое лицо?

- Да, не просто так. Но если бы я сказал тебе правду, ты бы приняла меня за безумца. Это замкнутый круг, Лоренца. Ложь отвратительна, правда выглядит невероятнее, чем ложь, а я, когда все это тебе сейчас говорю, вероятно, выгляжу в твоих глазах подлецом, который придумал новую отговорку. Но это не отговорка.

Я сделала несколько шагов вперед. Потом остановилась.

- Если я спрошу тебя, где ты научился танцевать менуэт, ты тоже скажешь, что правда невероятнее, чем ложь?

Он кивнул.

- Ты вспомнила вечер у Эдеров?

- Немного, – буркнула я, на всякий случай отворачиваясь, чтобы он не видел выражения моего лица. – Кто они вообще такие, эти Эдеры?

- Меценаты, Offizieller Freundeskreis<1>. Тебя пригласили, ты не сумела придумать удобный предлог для отказа. Сначала ты собиралась пойти туда с Монтревелем, но его в тот день не было в городе. Тогда ты вспомнила, что у тебя есть новый знакомый, который достаточно вежлив, чтобы не отказаться сопровождать тебя на это, как ты выразилась, «занудное сборище для идиотов». Разве я мог отвергнуть такое заманчивое предложение?

«Рад, что оказался полезен...»

- Я не мог сказать тебе правду, но я не обманывал тебя, – продолжил Жозеф. – Я действительно хотел быть рядом с тобой. И тогда, и в Медлинге, и после Медлинга.

«Лоренца, ты слышишь мой голос? Думай о нас, о том, где мы сейчас! Возьми меня за руку, я здесь, я с тобой...»

«Я так боялась, что больше никогда тебя не увижу...»

Вздрогнув, я подняла голову.

- Почему мы поженились? Я имею в виду, ты и субличность... я-другая...

- Потому что когда-то мы так и не смогли этого сделать по-настоящему.

- По-настоящему? Когда, черт побери?! Жозеф, когда я с тобой познакомилась, мне был двадцать один год, я даже на свидания ни с кем больше одного раза не ходила! Я всю жизнь занималась только музыкой!

- Но все же ты вспомнила мое лицо. – Вздохнув, он поправил мне сбившийся набок шарф. – Лоренца, ты очень умна – и нет, я говорю это сейчас не затем, чтобы тебя задобрить. Но ты идешь не тем путем. Кроме логики у тебя есть еще твой дар и память. Ты меня помнишь, хотя и не можешь понять, откуда. Если ты вспомнишь все, ты поймешь, но я тебе уже говорил: тебе придется сделать это самой. Мое вмешательство здесь только навредит.

Я прикусила губу так, что слезы выступили из глаз. Да, он говорил, и самое отвратительное, что он прав. Я уже думала над этим. Я не поверю ему, даже если он расскажет мне правду, и чем больше буду хотеть верить, тем больше буду сомневаться. Потому что я так устроена: чертово ненормальное создание, которое хочет одновременно совершенно противоположных вещей. Вот и сейчас я желаю Жозефу провалиться сквозь землю с этим его несвоевременным самоотречением и хочу, чтобы он снова положил мне руки на плечи – как десять секунд назад, когда разглаживал край моего шарфа. Или погладил по волосам, как ночью в моих снах.

T'haiu circatu pi 'n'eternità...

Примечания

<1>. Offizieller Freundeskreis der Wiener Staatsoper («Официальный круг друзей Венской государственной оперы») – членская программа поддержки театра. В зависимости от уровня взносов участники получают доступ к различным преимуществам – начиная с предварительного заказа билетов и заканчивая участием во внутренних театральных мероприятиях.