Offertorium. Книга 3

***

wiener-staatsoper.at/magazin/detail/le-nozze-di-figaro-lorenza-feliciani-dirigiert/

«Свадьба Фигаро»: Карела Вондрачека заменит Лоренца Феличиани

Новости | 7.01.2011

С сожалением сообщаем, что Карел Вондрачек был вынужден отказаться от участия в постановке «Свадьбы Фигаро» в связи с резким ухудшением здоровья. На данный момент маэстро Вондрачек проходит лечение, делающее невозможным его участие в работе театра.

Дирижировать спектаклями 4, 7, 13 и 21 февраля будет Лоренца Феличиани, лауреат Безансонского международного конкурса молодых дирижеров, успешно сотрудничавшая с Венской государственной оперой в сезонах 2008–2009 и 2009–2010.

***

Из неофициального разговора со свидетелем:

...со всей откровенностью: юность, хорошенькая мордашка, плюс этот итальянский шарм пополам с замашками вундеркинда-аутиста – и больше ничего. Ни-че-го! Поставить на замену Вондрачеку девчонку, у которой молоко на губах не обсохло – боже, да беднягу Карела наверняка хватил повторный инфаркт!

Да, я считал и считаю до сих пор это решение полнейшим абсурдом. У Штаатсопер была возможность пригласить кого угодно, любой талантливый, зрелый дирижер счел бы такое предложение за счастье. Но они выбрали Феличиани, чье главное достоинство состояло в том, что на нее пускали слюни оркестранты и, видимо, кое-кто из дирекции. Впрочем, не хочу сказать, что она была безнадежна – чему-то благодаря своей попугайской памяти она все-таки выучилась. Но мы же с вами взрослые люди и прекрасно понимаем: если за пульт ставят девицу подобного плана, да еще и совершенно нестабильную – вспомните это скандальное исчезновение, когда пришлось подхватывать ее «Дон Жуана»! – то музыка здесь, увы, ни при чем...

***

Телеканал Mezzo, «Opera Now», эфир 05.02.2010, 11:16 – 11:29.

- Поговорим о «Дон Жуане». В конце февраля вы собираетесь дирижировать постановкой Джиларди в Вене, на одной из самых престижных мировых площадок...

- Да, в Штаатсопер. Для меня это огромная удача.

- Кто для вас Дон Жуан – наказанный развратник, свободолюбивый бунтарь или кто-то третий?

(Пауза).

- Мне кажется, это человек, который не позволяет страху себя остановить. Ни в хорошем смысле, ни в дурном. Лепорелло всегда боится, Дон Жуан – нет. А если и боится, то не дает этому собой управлять. «Никто и никогда не упрекал меня в трусости». Может быть, поэтому он так и привлекателен.

- Многие считают, что Дон Жуан осознанно стремится к смерти: он рискует, вламываясь в дом Командора, чтобы соблазнить донну Анну, он приглашает статую на ужин, он отказывается раскаяться в финале. Как вы относитесь к такой трактовке?

- Не думаю, что он ищет смерть. (Пауза). Скорее, он ищет свой предел. Испытывает себя... Хотя, знаете, наверное, этот разговор не имеет смысла. Опера – не пьеса, музыка всегда больше, чем слова и сюжет. Особенно у Моцарта. «Дон Жуан» в либретто и «Дон Жуан», которого вы слышите – это два разных «Дон Жуана». Сюжет здесь значит не совсем то, что он значит.

- И что же он значит?

(Смех).

- Если бы это можно было сказать словами, Моцарту не понадобилось бы писать оперу, верно?

- В постановке Джиларди используется поздняя, венская редакция – не самый обычный выбор в наше время. Вы с ним согласны?

- Полностью. Сам по себе финальный секстет из первоначальной версии хорош, но Моцарт не зря убрал его после пражской премьеры. Опера начинается с темы Командора и ею же должна заканчиваться. Без послесловий. Дон Жуан мертв – значит, и разговаривать больше не о чем...

***

Вена, 5 января 2011 года

Мы вылетели из Ниццы в среду. День был ясный – пронзительно, торжествующе ясный, как баховский «Gott ist mein König». С утра кто-то вымыл небо до синевы, оставив для красоты аккуратные полосы облаков, проплывавшие внизу под самолетом.

После недели существования в четырех стенах все это казалось почти нереальным. Прижав платок к носу, я смотрела в иллюминатор на заснеженные верхушки гор, перечерченные голубыми тенями. Где-то ближе к Ломбардии землю заволокли тучи, и мы летели над этим серым одеялом, пока из-под него вдруг снова не вырвались складчатые горные хребты, присыпанные снегом, как пудрой. Чем дальше, тем более пологими они становились, покрываясь хвойными пятнами лесов. Самолет, сделав разворот, начал снижаться.

И вот в закатном свете передо мной открылась Вена – самый странный и самый прекрасный из городов в моей жизни, всегда знакомый и всегда восхитительно чужой. Блестящая полоса Дуная казалась огненной, ближе к горизонту ее разрезал надвое темный Донауинзель с песчаной каймой берегов. Я повернула голову влево, стараясь разглядеть Пратер с его призрачным колесом, тающим в оранжевом небе, и дальше за ним – Иннере Штадт в вечерней дымке.

Я вернулась. Этого не должно было случиться, но все же я вернулась. Я повторяла себе это в самолете и позже, в машине, когда мы ехали по городу. Я влюбилась в этот город много лет назад – ребенком с детским розовым рюкзачком за плечами, приехавшим на каникулы вместе с братьями и дядей. Стоя перед собором святого Стефана после прогулки по Грабену, я сказала, что когда вырасту, буду здесь жить. «Что, прямо в соборе?» – спросил Джулиано с высоты своих одиннадцати лет. «Ты дурак? В соборах не живут. Просто в доме. Но в Вене». «Разве тебе плохо дома, в Риме?» – спросил дядя. «Нет, хорошо. Но дом может быть не один, правда? У нас же есть еще дом в Сен-Клу. А у меня, когда вырасту, будет в Вене».

И он у меня был. Целых два года – именно те два года, которые я помню хуже всего. Точнее, практически не помню вовсе – кроме Штаатсопер, конечно, и время от времени всплывающих обрывков, вроде Медлинга, думать о которых сейчас – безумие, а не думать – трусость.

Когда мы добрались до квартиры на Каролиненгассе, было уже темно. Может быть, из-за насморка, может, еще из-за чего-то, мне казалось, что все повторяется: вот я снова поднимаюсь по лестнице с платком у лица, возвращаюсь из мертвых, как тогда, в Сен-Клу, и сейчас Шульц скажет мне в спину: «Иди, Тоска!» И если вместо того чтобы открыть дверь ключом, я нажму на кнопку звонка, мне откроет та, прежняя Лоренца – с длинными волосами, на одиннадцать месяцев младше – и спросит, по какому праву я претендую на то, что ей принадлежит.

Вопрос, конечно, которой именно ей. Прежняя Вена принадлежала двум Лоренцам: обе они помнили ее по-разному и хотели разного. Сколько бы я ни старалась, я до сих пор помню меньше, чем они обе. Зато я больше знаю – хотя, признаем откровенно, пока что мне это ничем не помогло.

Первые дни после приезда прошли как в тумане. Мне хотелось потрогать каждую вещь в квартире, каждый камень на Каролиненгассе, каждое дерево на Карлсплац – просто чтобы убедиться, что они действительно существуют. На какое-то время все это затмило даже «Фигаро». Чем-то эти дни напоминали прогулку по минному полю: любой предмет, любое место могло взорваться воспоминаниями, и я даже не всегда понимала, на какую воображаемую полку в своей голове их поместить. Я садилась за свой кабинетный «бехштейн» – господи, какое счастье после всех этих дорожных синтезаторов! – и в голове всплывало, как я готовилась за ним к «Риголетто» в начале своего первого сезона в Вене. В ресторанчике на Шварценбергплац мы несколько раз сидели с Лераком: в какой-то из теплых весенних дней туда забрели утки, жившие в фонтане на площади – они важно расхаживали между столиками на открытой площадке, и Лерак с хохотом снимал их на телефон. Светящаяся вывеска «Спара» на соседней улице вызывала автоматическое желание посмотреть на часы: здесь я покупала сигареты и по вечерам что-нибудь на ужин, а если возвращалась слишком поздно, приходилось ехать в круглосуточный на Штраусенгассе или, когда ломалась машина, тащиться туда пешком.

Некоторые вещи, однако, молчали, а если и говорили, то скорее сбивали с толку, чем что-то проясняли. На моем письменном столе стояла точилка для карандашей в виде миниатюрного клавесина – каждый раз, когда я брала ее в руки, перед глазами возникала картинка: я-прежняя точно так же держу ее в руках и ломаю голову, откуда она у меня взялась. И в то же время я (какая именно я – я-нынешняя? я-субличность?) точно знала, что привезла ее позапрошлой зимой из Зальцбурга. Я даже помнила магазинчик, в котором она продавалась – маленькая сувенирная лавочка возле Университетской церкви, затиснутая между кафе и цветочным ларьком. Но я никак не могла вспомнить, когда я туда ездила и с кем.

В сущности, в том, что я бывала в Зальцбурге, не было ничего удивительного. В первый сезон в Штаатсопер у меня было всего шесть спектаклей – огромная удача для «die kleine Maestra»<1>, как меня презрительно называли, но совершенно не та занятость, которая заставляла бы сидеть в городе безвыездно. Я летала к братьям, ездила в Грац дирижировать местным молодежным оркестром, затем несколько раз в Мюнхен и в тот же Зальцбург на фестиваль – в качестве слушателя, естественно, потому что выступать в таких местах мне было не по чину. Но эта поездка не имела отношения ни к работе, ни к музыке вообще. Иначе я-прежняя ее бы помнила.

И все же воспоминания воспоминаниями, но нужно было возвращаться к нормальной жизни. Уши, хвала всем святым, меня больше не донимали, осталась только слабость после недельного лежания в постели. Чтобы избавиться от нее, я старалась как можно больше ходить пешком – чаще всего в сопровождении Шульца, но иногда и без него.

- Учитывая, сколько мы вас пасли здесь в прошлом году, для вашей «наружки» это место намоленное, – ухмыляясь, пояснил мой компаньон. – Так что шляйтесь на здоровье – в разумных пределах, само собой.

Из любопытства я несколько раз пыталась вычислить во время этих одиночных прогулок, кто сейчас за мной следит, но, как и в Праге, мне это быстро надоело. Черт с ними, пока они не мешают, можно и потерпеть. Впрочем, когда на третий день после приезда мне понадобилось забрать в Штаатсопер партитуру и свой пропуск, Шульц настоял на том, чтобы пойти со мной – провести, как он выразился, рекогносцировку и заодно, по моему глубокому подозрению, насладиться впечатлением, которое произведет наше появление вдвоем.

При других обстоятельствах я бы, пожалуй, вспылила, но в тот момент была так счастлива, что просто махнула на него рукой. Отдать Шульцу должное, вел он себя тише воды ниже травы. Пока я разговаривала с осветителями и помощником режиссера, он деликатно испарился и появился, только когда я ненадолго зашла посмотреть мониторы и оркестровую яму перед уходом.

- Ну что, довольны? – спросил он, незаметно возникнув у выхода за пультами виолончелей.

Чертыхнувшись от неожиданности, я сгрузила ему партитуру и папки с планами репетиций, уже успевшие оттянуть мне руки, и в очередной раз невольно задумалась над этой странной особенностью: Шульц способен устроить шоу в трех актах из одного своего появления в комнате, но когда ему нужно, умеет становиться практически невидимкой. Жутковатая способность, если вдуматься.

- Идемте?

Я кивнула и медленно направилась к выходу. Уходить не хотелось. Замешкавшись у двери, я спросила у пробегавшего мимо служителя, открыт ли сейчас служебный вход в зал Малера, и, получив утвердительный ответ, свернула по коридору влево.

Зал, как и следовало ожидать в середине дня, был пуст. Из всех фойе Штаатсопер он мне нравился больше всего – в первую очередь из-за гобеленов с «Волшебной флейтой», хотя даже без них, наверное, он был бы неплох.

Остановившись у одного из простенков, я начала разглядывать причудливо вытканные листья на деревьях, окружавших спящую Памину. Зал действительно был очень красив – здесь проводили камерные концерты и прослушивания в оркестр, а иногда и торжественные приемы, благо, размеры позволяли.

«Маэстро, позвольте вам представить доктора Жозефа Сомини. Он криминолог, приехал читать лекции в Академии министерства внутренних дел...»

«Не хочу показаться невежливой, но что делает криминолог на приеме в Штаатсопер?..»

- Вы идете? – окликнул меня издали Шульц.

- Да, иду...

Я машинально потерла лоб – он был весь в испарине. Затем, наконец спохватившись, пошла вслед за Шульцем к мраморной лестнице.

«Простите за странный вопрос, доктор Сомини, но у меня очень плохая память на лица... Мы с вами раньше не встречались?»

«Не думаю, маэстро. Я бы не забыл».

Ложь. С самого начала – ложь. Память на лица у меня прекрасная, и мы встречались еще до этого приема. Не знаю, не могу пока нащупать, где и когда, но знаю точно, что это важно, важнее даже, чем ускользающее лицо Амори.

Ночью я долго не могла уснуть. Ворочаясь с боку на бок, я снова и снова соединяла в уме куски своей головоломки: кое-что подходило друг к другу идеально, но фрагменты, составленные из этих деталей, не собирались в общую картину хоть убей. Вспомнилось, как я жаловалась Ролану три месяца назад в Сен-Клу: обрывки, что остались у меня в памяти – словно пазлы из разных наборов. А что если дело как раз в этом, размышляла я уже в полусне, что если на самом деле я собираю не один пазл, а два. Это две разные картины, связанные друг с другом, но все же разные – не удивительно, что ничего не складывается... Но додумать до конца эту мысль не хватило сил, и я уснула.

Мне снилась комната, похожая на декорации к «Фигаро» и к «Волшебной флейте» одновременно. Затем она превратилась в спальню Жозефа в Ле-Локле, и я проснулась с пылающими щеками и ощущением такой щемящей тоски, что впору было разрыдаться. Хоть бы Ролан скорее приехал, подумала я, утыкаясь лицом в подушку, я не могу ему ничего рассказать, но пусть рядом будет хоть кто-нибудь, кто меня любит. Где-то на краю сознания мелькнуло, что думать так нехорошо, но я уже настолько измучилась, что мне было все равно.

***

Ролан приехал через два дня – тревожно-ласковый, чуть отстраненный, но, слава всем святым, уже не смахивающий на каменную статую, как в Праге. Монтальто-Марина пошла ему на пользу: лицо посвежело, движения сделались более расслабленными. Надо бы ему больше отдыхать, пронеслось у меня в голове, пока я обнимала его в прихожей. Эти вечные съемки его изматывают.

- Маэстро вошла в прежнюю колею? – улыбаясь, спросил он, когда мы вошли в гостиную, где я с утра разложила как попало свои партитуры, собираясь их пересмотреть, и так и не вернула на место.

- Попробуй тронь хоть листочек! – Я шутливо толкнула его в плечо, как в детстве. – Увидишь, что будет!

- Меня казнят, наведут на меня порчу и никогда-никогда не будут со мной разговаривать. – Он приобнял меня и поцеловал в макушку. – Видишь, я все помню. Я скучал по тебе, милая.

- И я по тебе.

К счастью, Шульца не было дома, поэтому неловкую церемонию представления можно было отложить. У меня был свободен почти целый день, погода стояла солнечная – не почти весна, как в Ницце, но и не пражский холод. Накормив Ролана завтраком, я потащила его на прогулку: ему нравилась Вена, я это помню, он и раньше, приезжая сюда, с удовольствием бродил со мной по городу – а приезжал он часто. И, в отличие от меня, провалами в памяти мой брат никогда не страдал.

Пока мы шли в сторону Карлскирхе, я попыталась расспросить его о своей жизни в Вене в последние два года. Он отвечал, но как-то рассеянно – как будто думал в этот момент о чем-то другом или вообще не слишком хотел сейчас об этом говорить. Так и не узнав ничего нового, я оставила этот разговор. Молчать с ним тоже хорошо: можно просто идти и знать, что он рядом. Из всех, кого я знаю, только Ролан по-настоящему это понимал.

И еще Жозеф.

В том-то и вся беда. Этот город – ловушка, здесь можно идти по улице рука об руку с одним человеком, а память будет подсовывать тебе другое время и совершенно другое лицо. Ты хотела все вспомнить, Лоренца? Вот и вспоминай, лови эти призрачные обрывки, пытайся понять, куда их поместить и как к ним относиться, потому что, кажется, договориться с самой собой тебе не легче, чем двум прежним Лоренцам.

Разозлившись на себя за эти мысли, я отвернулась в сторону, чтобы на что-нибудь отвлечься. Взгляд зацепился за вывеску книжного магазина: ну что ж, почему бы и нет? Я тронула Ролана за рукав:

- Зайдем?

- Давай.

Мы перешли улицу и подошли к магазину, но двери оказались заперты.

- Он не работает по понедельникам, – сказал Ролан, рассматривая табличку на дверях.

- Жаль.

Почему-то это обстоятельство меня действительно расстроило. Интересно, бывала я раньше в этом магазине или нет? Но на этот счет память, такая говорливая в последнее время, молчала как проклятая.

- Знаешь что, – проговорил Ролан, видимо, заметивший перемену в моем настроении, – раз уж мы до сих пор не определились, куда идти, давай-ка махнем в Шенбрунн!

Я невольно улыбнулась.

- В зоопарк? Хочешь тряхнуть стариной?

- И даже купить тебе сладкой ваты, если обещаешь вести себя прилично.

- Договорились!..

Из Шенбрунна мы вернулись уже под вечер. Шульц, естественно, был дома. Полная недобрых предчувствий, я процедила сквозь зубы полагающиеся формулы представления, пристально наблюдая за своим компаньоном – не выкинет ли он какой-нибудь фортель?

Компаньон, однако, вел себя выше всяких похвал – не иначе, решил все-таки сдержать обещание, которое дал мне в Ницце. Может ведь, когда захочет, едва ли не с восхищением подумала я, слушая за ужином, как он непринужденно обсуждает с Роланом какую-то паркурную трассу в Линце. Если этому мошеннику что-то нужно, он способен разговорить даже покойника.

Ролан, в свою очередь, был почти безупречен. Я не сомневалась, что Шульц ему неприятен до дрожи – не знаю, сколько лет должно пройти, чтобы мои братцы наконец-то смирились с тем, что я уже взрослая, – но отвечал он вежливо и даже без особой холодности. Для Ролана, который умеет превращаться в айсберг, когда ему что-то не нравится, это можно было счесть практически подвигом.

Когда ужин закончился, я с облегчением собрала свои партитуры и заперлась в кабинете. Ролан сказал, что хочет еще немного пройтись перед сном. Шульц тоже куда-то исчез – во всяком случае, ко мне он носа не совал, и в квартире царила полная тишина. Открыв партитуру, которую мне выдали в театре, я сравнивала пометки Вондрачека со своими. Ну что ж, не так уж много изменилось с тех пор, как я дирижировала здесь в прошлом сезоне. Постановка довольно консервативная, это не Хиддинк, с которым пришлось перекроить половину партитуры – и, в данном случае, оно, наверное, и к лучшему. «Фигаро» и без того не прост, одни только ансамбли способны вымотать кого угодно.

Долистав до третьего акта, я снова начала проигрывать в голове финал: речитатив, марш, хор крестьянок, фанданго, маленькое аккомпаньято графа и снова хор. Самое сложное – вступить с оркестром ровно на последнем слове «сухого» речитатива<2>: «Не буду судить о том, чего не знаю». Кремер, если мне не изменяет память, в этот момент стоит так, что видит меня в лучшем случае на мониторе, но, в принципе, я помню, как он обычно пел эту фразу – если его привычки не сильно поменялись, этот момент мы вытянем. Но вступать нужно пианиссимо – массовка с сельскими музыкантами все еще за сценой, следующая реплика Фигаро – «Играют марш, идемте!..» – пойдет на фоне крещендо, и это крещендо должно дойти до форте не раньше, чем вся толпа появится на сцене. И вот еще фанданго – здесь тоже придется быть очень аккуратной, вовремя приглушая оркестр, чтобы не заглушить ни Фигаро, ни графа.

Фанданго, фанданго... Какая мысль, связанная с ним, у меня только что мелькнула? Ей-богу, в голове в последнее время творится черт знает что. Но музыки это касаться не должно, так что сосредоточимся на «Фигаро», и гори все прочее синим пламенем.

К половине первого ночи я отложила партитуру и потянулась в кресле, разминая затекшую шею. Пожалуй, на сегодня достаточно. Это был хороший день, но слишком уж утомительный. Приняв на скорую руку душ, я прихватила со стола Ариосто, которого привез Ролан – почитаю немного перед сном, а если совсем не хватит сил, хотя бы посмотрю картинки, они так нравились мне в детстве, – и пошла в спальню.

Едва я переступила порог, стало ясно, что с похвалами сегодняшнему дню я поторопилась. На моей кровати безмятежно возлежал Шульц и листал какую-то книгу.

От бешенства у меня даже потемнело в глазах.

- Какого дьявола?..

- Тише, не то разбудите весь дом, – как ни в чем не бывало отозвался Шульц, не отрываясь от страниц. – Между прочим, не понимаю, с чего такое возмущение. Разве я не предупреждал еще в Ницце, что у нас будут... скажем так, организационные сложности?

Я сцепила зубы.

- Мстите за то, что я пригласила Ролана?

- Господи, нет, конечно... Просто не спать же мне в гостиной – согласитесь, это будет выглядеть противоестественно. – Захлопнув книгу, он насмешливо посмотрел на меня: – Да не беспокойтесь вы, не собираюсь я покушаться на ваш тщедушный организм! Для этого и без меня идиотов достаточно.

Безуспешно поискав взглядом по комнате, чем бы в него швырнуть, я набрала воздуху в грудь и посчитала про себя до десяти.

- Впрочем, если вы сомневаетесь, – продолжил Шульц тем же тоном, – можем попросить у нашего рыцаря Роланда меч – положим его между собой, как Тристан и Изольда... Не валяйте дурака, Лоренца, эта кровать размером с футбольное поле. Ложитесь и спите себе спокойно, вы мне не мешаете. А не хотите спать – читайте свою сказку на ночь, – он издевательски показал глазами на Ариосто, которого я держала в руке.

Я непроизвольно спрятала руку за спину, но тут же, устыдившись этого жеста, демонстративно выложила «Роланда» на стол. Какого черта, это же моя собственная спальня! Просто этот мерзавец решил развлечься за мой счет: он знает, что поднять шум я сейчас не могу, а на любое мое слово у него найдется десять. Так что лучше не продолжать этот идиотский спор. Я устала как собака и хочу спать.

- Отвернитесь. Мне нужно переодеться.

Шульц послушно перевернулся на бок.

- Выключать свет или можно почитать еще? – спросил он, когда, достав второе одеяло, я устроилась на противоположном краю кровати.

- Делайте что хотите! – Я подтянула к себе подушку и, не удержавшись, бросила взгляд на книгу у Шульца в руках. Обложка показалась знакомой. – Что, опять Тьер?

- Он самый, – рассеянно откликнулся Шульц, переворачивая страницу. – Что-то вдруг вспомнил о нашей сумасшедшей Ружвиль, и вот навеяло... Кстати, любопытно, – он повернул голову и посмотрел на меня, прищурившись, – вы ведь тоже из старой семьи, но почему-то никогда об этом не упоминаете. Почему?

Я недоуменно уставилась на него. У нас теперь что, вечер дурацких вопросов?

- А с каких радостей я должна об этом упоминать?

Шульц ухмыльнулся.

- Ну как же: приятное дополнение к образу юной, подающей надежды маэстро – старинный род, римские нобили...

- А Арнонкур<3> вообще Габсбург, так что теперь? – буркнула я. – Род как род, ничего особенного. Герцогинь, во всяком случае, не было. Или вы решили, что мы с Рене родственницы?

- Да нет, не решил. Просто пришло в голову: раз уж у нас с вами сегодня пижамная вечеринка, может, расскажете мне на сон грядущий пару-тройку леденящих кровь семейных легенд?

- Не знаю я никаких легенд, – проворчала я, заворачиваясь в одеяло. – В жизни не интересовалась подобной чушью. И вообще, по-моему, в наше время это просто глупо!

- Ну, не хотите – как хотите.

Он снова уткнулся в книгу. Я отвернулась к краю кровати, все еще кипя раздражением: вот уж, ей-богу, нашел, о чем вспомнить! Терпеть не могу все эти разговоры о нобилях и прочей ерунде, я дирижер, а не девица из благородного семейства.

Накрывшись с головой, я закрыла глаза, но сон не шел. Чтоб ему провалиться, этому Шульцу: прямо хлебом его не корми, дай только позлить меня лишний раз! Попробовать для успокоения еще раз проиграть в голове «Фигаро»? Конец речитатива, марш, хор, фанданго...

Внезапно в памяти что-то шевельнулось. Господи, а ведь был уже какой-то разговор – нет, даже не столько разговор, сколько момент: забавный, нелепый, но почему-то очень важный. Не с Шульцем – из другого пазла, но это тоже было в Вене. В сентябре, два года назад, еще до Медлинга, еще до ботанического сада...

Я снова зажмурилась и обхватила виски руками.

...Какой-то светский прием – не в Штаатсопер в честь начала сезона, что-то менее масштабное. Меньше музыкантов, больше людей с отполированными улыбками, которые говорят тебе, как это, должно быть, волнительно – дирижировать Верди в таком юном возрасте. Не могу вспомнить, почему мы там оказались, но уже через полчаса я чувствую, что с меня хватит. От шума болит голова, и все раздражает: яркий свет, чужие взгляды, вечернее платье, в котором я наверняка выгляжу по-идиотски, а больше всего то, что нужно улыбаться вместо того, чтобы послать всех этих людей к черту.

Когда очередной собеседник начинает рассуждать о моей поразительной молодости, я не выдерживаю и бросаю на Жозефа отчаянный взгляд. Он чуть заметно улыбается и задает любителю молодых талантов какой-то вопрос – я не вслушиваюсь, какой: пользуясь тем, что на меня не смотрят, я быстро пробираюсь к двери, ведущей в сад.

В саду от ночного сентябрьского холода становится легче. Я щелкаю зажигалкой и жадно затягиваюсь дымом. На лестнице мелькает чей-то силуэт: я раздраженно оборачиваюсь, но нет – слава богу, это Жозеф.

Он походит и останавливается – как обычно, ни далеко, ни близко, на расстоянии вытянутой руки. Как будто не желает приближаться и при этом все равно остается рядом.

– Еще немного, и я кого-нибудь здесь убью, – говорю я ему по-итальянски. – Какого дьявола они все на меня так пялятся?

- Потому что ты – открытие сезона. Это часть твоей работы, маэстро.

- Чушь! Моя работа в оркестровой яме. А эти люди не отличат Верди от Вивальди. Ты слышал, что нес этот тип? Если бы ты не согласился пойти со мной на это сборище, я бы уже рехнулась.

- Рад, что оказался полезен.

- Впрочем, они все несут одно и то же. – В висках продолжает пульсировать, поэтому говорю я очень быстро и не особо связно – как будто если говорить что угодно, то от звуков моего голоса подступающая мигрень испугается и замрет где-то в глубине головы. – Хуже только та престарелая грымза, которая выясняла, «из тех» ли я Феличиани. А если даже из тех, какая разница? Дядя Марко все это на дух не переносил.

- Что именно?

- Все это, – я нервно дергаю рукой, и сигарета прочерчивает линию в темноте сверху вниз. – Гербы, титулы, сборища, на которых обсуждают, кто на ком женился шестьсот лет назад. Он и нас старался держать от этого подальше. Ты же видел, я даже танцевать толком не умею. Дядя разрешил мне не учиться, раз мне это не нравится.

- Разумный человек. Видимо, он очень тебя любил.

- Да, очень. – Почему-то мне приятно, что Жозеф так говорит о дяде Марко – хотя какое мне, собственно, дело? Чтобы не думать об этом, я быстро выпаливаю первое, что приходит в голову: – Зато, представь себе, я умею танцевать менуэт!

Жозеф удивленно поднимает бровь.

- Менуэт? Откуда?

Приходится объяснять: когда я подростком пела Керубино, режиссер решил поставить менуэтные фигуры вместо фанданго в третьем акте.

- У нас был «Фигаро» во французском стиле – может быть, поэтому... Керубино на тот момент все еще в женском платье, поэтому я разучивала женскую партию. С реверансами и все прочим.

Жозеф задумчиво смотрит куда-то вдаль. Затем вдруг оборачивается ко мне:

- Покажи.

- Что? – недоуменно спрашиваю я. – Реверансы?

- Менуэт.

Я с подозрением смотрю на него: он что, смеется надо мной? Но лицо у него абсолютно серьезное.

- Здесь, в саду? Ты с ума сошел!

- Здесь меньше свидетелей.

Я машинально оглядываюсь: вокруг действительно никого нет.

- Ты сумасшедший, – нерешительно повторяю я, но отступать некуда.

Проклиная свою болтливость, тушу сигарету о край мраморной урны и напеваю первый такт – для уверенности. Наверное, если бы не начинающаяся мигрень, я бы в жизни не решилась так позориться – тем более перед Жозефом. Но сейчас в голове гудит, и я чувствую себя немного пьяной, хотя ничего не пила. Ставлю ступни в пятую позицию, слегка приподнимаю правой рукой край юбки – благо, юбка длинная и довольно широкая, хоть какой-то толк от этого проклятого платья! – и делаю первый реверанс.

Дальше, к счастью, тело вспоминает само. Фанданго в «Фигаро» – не совсем фанданго, под него, в сущности, можно изобразить что угодно, не только менуэт, но в голове уже оживает голос маэстро Чери, нашего балетмейстера: деми-купе с левой ноги вперед, глиссе с правой ноги вперед, третья позиция, шаг по диагонали правой через деми-плие...

- Доволен? – спрашиваю я, остановившись на шестом такте.

Жозеф слегка наклоняет голову и вдруг плавно делает шаг вперед и протягивает мне руку. Я удивленно смеюсь, но принимаю ее: играть так играть. Мы делаем еще несколько движений вперед: он двигается легко, поразительно легко, и на какую-то секунду на меня накатывает ощущение, что все это уже было, только не здесь и не так.

И это уже не игра.

Когда мы заканчиваем полукруг, я выдергиваю руку из его руки – резче, раньше, чем нужно, – останавливаюсь и говорю самым шутливым тоном, на который только способна:

- Только не говори, что в Интерполе учат танцевать менуэт!

Он смотрит на меня задумчиво, затем по его лицу пробегает слабая улыбка.

- Я просто наблюдателен, маэстро.

Я недоверчиво кошусь на него: опять он уходит от ответа, но тут с лестницы раздаются голоса – кажется, это опять по мою душу, господи, от одной мысли об этом голова снова начинает раскалываться, я делаю глубокий вдох и начинаю тереть виски, лучше подумать об этом потом, когда-нибудь потом...

- Что это вы там дергаетесь? – донесся до меня голос Шульца с другой половины кровати.

Я вздрогнула и натянула на себя одеяло.

- Ничего... Голова немного болит.

Шульц хмыкнул, отложил книгу и выключил лампу.

- Попробуйте уснуть. Спокойной ночи!

- Спокойной, – пробормотала я, но вместо того чтобы заснуть, еще долго смотрела в темноту, пока глаза наконец не начали слипаться.

***

Примечания

<1>. Нем. «маленькая маэстро».

<2>. «Сухой» речитатив (recitativo secco), в отличие от аккомпанированного (accompagnato), исполняется в произвольном темпе в сопровождении не всего оркестра, а группы basso continuo (обычно – клавесин/фортепиано, виолончель и/или контрабас)

<3>. Николаус Арнонкур (полное имя – Йоханн Николаус граф де ла Фонтен и д'Арнонкур-Унферцагт, 1929-2016) – выдающийся австрийский дирижер, по материнской линии – потомок императора Священной Римской империи Леопольда II.