4.1. Questi ceppi
Questi ceppi e quest'orrore
più terrore
non han per me.
Ch'assai bello a gl'occhi miei
è quel luogo, ov'io potei,
idol mio, piacere a te<1>.
Attilio Ariosti, "La fede ne' tradimenti"
(Berlin, 1701)
***
Земельный суд Вены по уголовным делам
Выдержка из обоснования постановления от 17.02.2011 (дело 312 HR 18/11k-24)
<...>
...с момента задержания находится в состоянии выраженной психомоторной заторможенности, не поддерживает речевой контакт, не отвечает на вопросы, вследствие чего произвести допрос в настоящее время не представляется возможным. Согласно предварительной медицинской оценке, на данный момент не может быть исключено наличие тяжелого психического расстройства.
В связи с этим имеются достаточные основания полагать, что могут быть выполнены условия § 21 абз. 1 Уголовного кодекса.
<...>
Магистр Марика Грубер,
судья по вопросам содержания под стражей и судебной защиты
***
Из неофициального разговора со свидетелем:
«...Как-то раз она сказала одну любопытную вещь – уже не помню, по какому поводу, но сам разговор я запомнил. «Это как собачий вальс. Ужасно сложная ведь штука, если вдуматься – соль-бемоль мажор, шесть бемолей при ключе. Рехнуться можно».
Я расхохотался и сказал, что собачий вальс учатся играть в том возрасте, когда еще ничего не знают про соль-бемоль мажор. Барабанишь пальцами по симметричным клавишам, вот и все. «Вот именно, – сказала Лоренца. – Но если он влез тебе в голову раньше, чем тебя научили играть собачий вальс, очень трудно заставить себя просто посмотреть на клавиши»...
***
Ницца, 31 декабря 2010 года
Мы собирались вылететь в Прагу ранним утром, но с самого начала все пошло не так. Кажется, я здорово перемерзла в Вальбонне и позже, на вилле Лальманов, потому что всю ночь не могла согреться. Замотавшись в одеяло, как в кокон, я скрючилась на постели и думала о том, что хорошо бы найти пульт от кондиционера и выставить температуру побольше. Но высунуть из-под одеяла руку было все равно что прыгнуть в ледяную прорубь.
Когда в половине пятого прозвонил будильник, я попыталась подняться, но все тело ныло немилосердно. Кое-как заставив себя оторвать голову от подушки, я села на постели и набросила на себя одеяло, как индеец. Черт, до чего же холодно, совсем здесь не топят, что ли... Отельный номер расплывался перед глазами.
Минут через пятнадцать в комнату зашел Шульц с вопросом, какого дьявола я до сих пор не на ногах. Я пробормотала что-то в ответ, он выругался, затем вдруг наклонился и пощупал мне лоб.
- Ясно, – буркнул он. – Никто никуда не летит.
Я хотела сказать ему, чтобы он перестал нести чушь: сейчас я встану, и мы поедем в аэропорт, но вместо этого с неожиданным облегчением завалилась назад на постель – как ребенок, которому сказали, что сегодня можно не идти в школу.
Через какое-то время Шульц растолкал меня снова. Он притащил с собой отельного врача, мне сунули под пижаму градусник и заставили вылезти из-под одеяла. От холодного прикосновения фонендоскопа можно было с ума сойти.
- Ну и что с ней? – спросил Шульц, когда эта пытка закончилась.
- Обычный грипп, ничего серьезного. Покой, постельный режим и парацетамол. Станет хуже – позовите меня снова.
Грипп. Глупость какая, вяло подумала я, опять заворачиваясь в кокон из одеяла. Дайте мне просто согреться, и мы уедем отсюда. Я не хочу здесь оставаться. И я не доверяю врачам. Максвелл Эдисон, majoring in medicine, бьет молотком по голове, а Амори лезет ледяными руками в мою память, чтобы вместо его лица осталась только рябь из тени и света... Но он просчитался, я вспомню его. Время истекает, но оно все еще есть.
В зубы ткнулся холодный край стакана.
- Давайте-ка, пейте!
- Шульц, когда мы сможем отсюда улететь?
- Сразу, как только перестанете изображать из себя мартеновскую печь. Пейте, вам говорят!
Допив шипучую жидкость, я провалилась в сон. Мне снился сад в Ле-Локле. Шульц сидел на скамье, закусив травинку зубами, и весело говорил: «Убытку на три гроша, а столько шуму!»<2>. Я снова спросила его, не он ли выпрыгнул с балкона, но ответа не услышала: сад начал стремительно меняться, стены забора приблизились, сжав пространство до небольшого пятачка, и превратились в каменную галерею с арками – как в клуатре Сан-Козимато у нас в Трастевере. Холодно, очень холодно. Забери меня отсюда, любовь моя, я не хочу всю жизнь провести среди этих стен, здесь думают, что я безумна, и временами я сама начинаю так думать... Libera me et exsultabit lingua mea justitiam tuam<3>. Она успокаивается, только когда поет в хоре. Это правда, когда я пою, мне легче, ты же слышал мой голос в церкви. Я помню, ты стоял, выпрямившись, среди коленопреклоненной толпы, и смотрел на хоры, словно видел меня сквозь деревянные решетки. Я больше не боюсь тебя, Жозеф, и не боюсь себя, увези меня отсюда, я хочу быть с тобой.
Днем температура немного спала. Я просыпалась несколько раз, чтобы доползти до туалета, держась за стены, и еще один раз – выпить бульона, который принесли из ресторана внизу и который Шульц пообещал влить мне в глотку, если я не выпью его добровольно. Сил спорить не было. Допив бульон, я завернулась в одеяло и закрыла глаза.
В следующий раз я проснулась от шума за окном. С улицы доносилась музыка – нечто танцевальное, с четким барабанным ритмом – и какой-то грохот. Выстрелы? Кажется, нет, хотя и похоже. Я повернула голову: Шульц лежал с планшетом на софе у противоположной стены, закинув ноги на подлокотник. В комнате было темно, только по потолку проносились разноцветные сполохи.
- Шульц, что это?
- Фейерверк. Добро пожаловать в новогоднюю Ниццу.
Значит, не выстрелы. Успокоившись, я откинулась на подушку. Шульц сунул мне электронный градусник, посмотрел на цифры, хмыкнул и протянул стакан с эффералганом.
- Вместо шампанского. С праздничком, маэстро!
- Спасибо, – пробормотала я, беря стакан.
- Не за что. Надо понимать, я сильно нагрешил в этом году, раз вместо девочек и клубов мне подсунули полудохлого дирижера с галлюцинациями.
- Вы не похожи на человека, который любит ходить по клубам.
- Господи, вам-то откуда знать? Пейте свое пойло и постарайтесь оклематься побыстрее. Здешние места у меня уже в печенках сидят.
Еще бы, подумала я, вот уж на этот счет он не кривит душой ни капли. Мне хотелось спросить у Шульца, знают ли люди Жозефа о том, что мы ездили в Вальбонн, но от эффералгана снова потянуло в сон. Поставив стакан на прикроватный столик, я зарылась лицом в подушку и отключилась.
Следующий день оказался повторением предыдущего. Жар не желал спадать, и большую часть времени я спала, а когда просыпалась, с удивлением пялилась на гостиничную обстановку, пытаясь понять, явь это или очередной сон. Первые полгода после Антерсельвы я не запоминала снов – потом они начали возвращаться, и вот теперь, то ли из-за температуры, то ли отчего-то еще, мозг окончательно решил наверстать упущенное. За какие-нибудь полчаса мне успевало присниться столько, сколько раньше, наверное, не приснилось бы и за неделю. Я выныривала из одного сновидения, чтобы тут же рухнуть в другое: Рим, Вена, Вальбонн, Неаполь, места, которые я помнила, места, которые я должна была помнить, но забыла, и места, которых я помнить не могла, но помнила все равно.
Иногда мне снилось, что мы с Шульцем снова мчимся по дороге между Отеном и Таверне: на рассвете внизу в долине спустится туман, нас не догонят, если мы успеем в него нырнуть. Но рассвет все не наступал, вместо этого все вокруг вдруг становилось большим, а я – совсем маленькой, мне было года два или три, меня везли куда-то в машине по такой же ночной дороге. Этот сон почему-то был самым страшным из всех.
Но чаще всего мне снился лабиринт. Кажется, именно снился – потому что не было ни лестницы, ни несуществующего перекрестка. Я просто шла по коридору мимо разбросанного реквизита, затем останавливалась у статуи Командора. Как обычно, у нее было лицо Жозефа, иногда – Роберто, а иногда – Шульца, и я ломала голову над тем, что это значит: всегда эти три лица, только три, но почему?
Так и не найдя ответа, я заходила в кабинет и начинала копаться в бумагах. Фотографии, газетные вырезки, полицейские рапорты. Мой некролог, который я читала в Ле-Локле. Открытка с Отто-Хайнцем, которую мне подарил покойный кардинал – точно такая же до сих пор лежит у меня в портфеле, где я ношу партитуры. Тогда, в Руане, я просто сунула ее туда и забыла об этом; здесь же я все чаще видела ее лежащей сверху на какой-нибудь папке с рапортами. Венский гимназист, отказавшийся быть убийцей, смотрел на меня своими светлыми, прозрачными глазами сквозь пенсне, и этот взгляд почему-то тревожил.
Впрочем, то, что лежало в папках, было еще хуже. Отчего-то во сне папки сплошь состояли из отчетов о вскрытиях – люди, погибшие от удушья, от падения с высоты, от термических ожогов, от поражения током, от «множественных травм», что бы это ни значило. Имена и даты были замазаны канцелярским корректором, и я не могла понять, связаны ли все эти смерти или это какая-то случайная подборка. Читать это было невыносимо, но я читала, мучая себя, сама не зная зачем, пока в ушах не начинала звучать «Волшебная флейта». Тогда лабиринт сменялся чем-нибудь еще или я просто просыпалась, хватая ртом воздух.
Вечером, после очередного такого пробуждения, мне пришло в голову проверить, действительно ли это был сон. Я позвала Шульца из соседней комнаты и попросила принести мой телефон. Наверняка там уже куча сообщений с новогодними поздравлениями, и хорошо бы на них ответить, пока кто-нибудь не начал беспокоиться, куда это я пропала – но на самом деле мне хотелось, чтобы Шульц подошел поближе.
- Что это вы на меня так уставились? – поинтересовался он, протягивая мне телефон.
- Ничего... Просто так.
Слава богу, действительно ничего: я не слышу его мыслей, значит, это и вправду был сон!
Сны и температура донимали меня еще сутки, потом жар спал, зато начался воистину чудовищный насморк. Я валялась в постели, прижав к распухшему носу платок и чувствуя себя сломанным краном, который невозможно закрыть, когда позвонила Беа.
Вена.
Господи, Вена! В первые секунды мне показалось, что я сошла с ума. Или мне снова снится сон – еще более безумный, чем все, что были до этого. «Свадьба Фигаро» – да, я помню постановку Карпентера, я дирижировала ей в прошлом сезоне. Да, я могу провести все февральские спектакли. Да, я начну репетиции семнадцатого – черт побери, я готова начать их в любой момент, когда понадобится! Венская Штаатсопер, лучшее место на земле, и «Фигаро» – пусть «Фигаро», пусть не «Дон Жуан», но это Моцарт, это большая тройка<4>: о чем еще можно мечтать?
Положив телефон, я вскочила с постели и бросилась на шею Шульцу, материализовавшемуся в комнате еще в самом начале разговора с Беа.
- Шульц! Я еду в Вену!
- Не орите так, я вас слышу. И, кстати, это еще не повод измазывать соплями мой пиджак!
Я рассмеялась и, отпустив его, села на постель – ноги, будь они неладны, все еще подкашивались.
- Вы можете взять билеты на завтрашний рейс?
- На завтрашний? Какой оптимизм! – Шульц фыркнул и присел на подлокотник кресла, насмешливо глядя на меня. – Секунду назад вы чуть не свалились, не дойдя до кровати.
- Вы не понимаете, мне нужно быть там как можно скорее...
- Лоренца, не валяйте дурака. Я слышал ваш разговор с Ринацци – голосок у нее как у иерихонской трубы. Репетиции через две недели, а «Фигаро», держу пари, вы знаете наизусть – с вашей-то чокнутой памятью... – Увидев, что я собираюсь возразить, он раздраженно дернул головой: – Слушайте, я не против Вены, но я не собираюсь тащить туда воплощение третьего акта «Травиаты»! Включите мозги: в Штаатсопер хотят замену Вондрачеку, а не живой труп. Сможете пройти хотя бы до туалета, не хватаясь за стенки – тогда и поговорим. Понятно?
Он был прав, но из чистого упрямства я продолжала настаивать, пока не расчихалась так, что разговаривать стало совершенно невозможно. Бросив мне на постель пачку салфеток, Шульц удалился с торжествующим видом.
Весь вечер я провалялась, листая на планшете партитуру «Фигаро» и заливаясь спреями в попытках остановить насморк. Помогало, однако, плохо. Ближе к ночи я с ужасом поняла, что начинаю слышать словно через вату. Спотыкаясь, я ринулась в ванную, чтобы промыть нос, но стало еще хуже.
В панике я присела на бортик ванны и попробовала сглотнуть, затем высморкаться. Нет, ничего не изменилось.
Мама больно ушки болят
На подкашивающихся ногах я доползла назад в комнату и брызнула в обе ноздри перназеном. Спокойно, Лоренца, спокойно: это все от забитого носа, у тебя же полчерепа сейчас как асфальтом залито. Как только капли подействуют, станет легче.
Страшно мама страшно почему я ничего не слышу
Через несколько минут дышать действительно стало легче, но ощущение ваты в ушах никуда не делось. Это было просто непереносимо.
Мама страшно мама жарко
К голове прилил жар. Я схватилась холодными руками за щеки, потом за лоб. Да что же это такое, черт возьми? Нет, нужно успокоиться и что-нибудь сделать. Например, попробовать сглотнуть еще раз. Или выпить воды – кажется, такое тоже работает. Я взяла со столика стакан и принялась пить мелкими глотками: медленно, очень медленно, не торопись, это еще не конец света... Да как бы не так! Ничего не помогает! Потеряв остатки самообладания, я снова ринулась в ванную и начала остервенело промывать нос. Затем вернулась в комнату и вспрыснула еще одну порцию спрея: господи, ну должно же хоть что-нибудь помочь!
В дверях показалась фигура Шульца в халате.
- Что это вы так разбегались?
- Я глохну, – задыхаясь, пробормотала я. Собственный голос омерзительно резонировал в барабанных перепонках.
- В смысле?
- В смысле – я ничего не слышу!
- Да ну? – Шульц пересек комнату и с интересом посмотрел на меня. – Для «ничего не слышу» вы как-то чересчур бойко отзываетесь на мои слова.
- У меня уши словно ватой забиты! И голова сейчас лопнет!
Мама ушки болят мама страшно почему мама
- Ничего у вас не лопнет. Сядьте и успокойтесь! – Он дернул меня за руку, заставив опуститься на кровать. – Вам что, никогда уши от насморка не закладывало?
- Закладывало... – Я нервно дернула себя за мочки. – Когда я была ребенком. Очень часто.
- Ну тогда какого черта вы психуете? Вы же знаете, что это проходит!
Пришлось признаться, что я с детства панически боюсь оглохнуть.
- У меня внутри все просто трястись начинает... Это как выстрелы, понимаете?
- Ага, – Шульц уселся в кресло и посмотрел на меня внимательнее. – Любопытная новость. А чего еще вы боитесь? Не сочтите за бестактность, но на всякий случай хотелось бы услышать полный список. Учитывая, что я уже в курсе, к чему приводит ваша паника...
- У меня гематофобия, – буркнула я. – Вы об этом прекрасно знаете.
- Ах да, точно: вы же валитесь в обморок, порезав палец... Ладно, по-моему, пока все не так уж плохо! – Он похлопал меня по плечу. – Оценим обстановку здраво: паника там или не паника, но раз вы еще не спалили этот номер к чертовой матери, значит, держать себя в руках можете. Что вполне логично – вам ведь не три года, в конце концов! Ну и на Бетховена, простите, вы пока не тянете.
- А если это отит? У меня «Фигаро» через две недели!..
- Через две недели, а не через два дня! Ложитесь спать и не действуйте мне на нервы. Если не спится, проигрывайте своего «Фигаро» в голове – в оркестровую яму вас все равно пока никто не пустит... Завтра приведу вам лора: надеюсь, он пропишет вам ремня за истерику на ровном месте!
Немного успокоившись, я согласилась лечь. В конечном счете, дело и вправду не в ушах. Дело в страхе, который сводит меня с ума. Если все звуки исчезнут, я исчезну вместе с ними: мое настоящее призвание – слышать, а не видеть, вижу я все равно плохо и каждый раз не то... Но звуки все еще существуют. Я слышу, пусть даже и чуть хуже из-за этого проклятого насморка, нужно только не давать страху взять над собой верх...
Вам ведь не три года, в конце концов!
Не три. Мне было два, точнее, два с половиной, тогда у меня тоже болели уши, мы ехали ночью по дороге, ехали очень быстро, потому что мне нужен был врач, папа был за рулем, а мама сидела рядом с моим детским креслом и обнимала меня, потому что...
Страшно мама страшно ушки болят мама мама жарко жарко ЖАРКО
Нет.
Если я сейчас уйду туда, мне не выбраться. Зажав уши руками, я ткнулась лицом в подушку и сосредоточилась: Шульц прав, нужно делать то, что я умею лучше всего. На чем я остановилась? На финале второго акта: Бартоло, Марселина, Базилио, Фигаро, Сюзанна, граф и графиня... Пусть даже я слышу словно через вату, внутри все по-прежнему звучит четко и ясно. Моцарт логичен и останется логичным, что бы ни случилось.
Ворочаясь и сморкаясь, я прокручивала в памяти ансамбль такт за тактом, пока не обессилела, и наконец каким-то чудом смогла заснуть.
***
Утром Шульц привел отоларинголога – женщину средних лет с низким контральто и сильным южнофранцузским акцентом. Она осмотрела меня, выписала еще одни капли и пообещала, что дня через три-четыре все пройдет.
Обещанные дни тянулись возмутительно медленно. Капли, отдать им должное, делали свое дело – на несколько часов воображаемая вата в ушах исчезала, но потом все начиналось снова. Пока хватало сил, я занималась «Фигаро», а в остальное время бродила по номеру, натыкаясь на мебель, или переругивалась с Шульцем – чтобы выторговать себе поход с сигаретой на балкон или просто так, чтобы убить время.
Подозреваю, в эти моменты я была совершенно невыносима: жалкое, ноющее, бесполезное существо. Как-то раз в припадке раскаяния я сказала об этом своему компаньону – он охотно согласился, прибавив еще несколько убийственных эпитетов, я оскорбилась и вступила в перепалку, и в итоге мы проскандалили полчаса, а затем разошлись по своим комнатам с чувством взаимного удовлетворения.
По ночам я видела во сне Вену. От этих снов хотелось выть. Чтобы взять себя в руки, я снова открывала в планшете партитуру. Фигаро будет петь Кремер, как и в прошлом году, Сюзанну – Соня Риккарди, графиню – Гаспарьян, графа – Боргерсен, Керубино – Мадлен Мадек. Я слышала их всех, кроме Мадек: надеюсь, она не испортит картины. «Постойте, Керубино, постойте, ради бога!» – «Горшок-другой с цветами – невелика беда!..» Когда я пела Керубино, это был мой любимый момент: нужно было вскочить на кресло, а потом выпрыгнуть из балконного окна за сцену, на мягкий матрац – меня это очень веселило...
Кстати, любопытно: а ведь когда в Ле-Локле я спрашивала Шульца, кто выпрыгнул с балкона, он ответил: «Может быть, вы, Лоренца?» Чертов мошенник, никогда ничего не скажет прямо... Жаль, что он не поет, из него вышел бы отличный Фигаро – что в сцене с запиской, что в сцене узнавания: «Какой-нибудь подкидыш!» – «Нет, доктор, простите, меня не подкинули, меня украли!» Марселина узнала Фигаро по клейму от шпателя – а Роберто, возможно, узнали по шраму на ухе...
Почему я сейчас подумала о Роберто? Не знаю. Еще одна из тех странных ассоциаций, на которые я все чаще натыкаюсь в последние дни – и складываю у себя в голове, как куски пазла. Этот пазл почти сложен, осталось всего несколько фрагментов: не то мне их не хватает, не то я пока не знаю, куда вставить имеющиеся. Мне нужно в Вену, причем как можно быстрее. Если пролог к этой странной пьесе разыгрался в Вальбонне, то именно в Вене начался первый акт.
По крайней мере, в этот раз.
Но от Вены меня отделяли тысяча километров и грипп. Временами откуда-то изнутри даже всплывало трусливое облегчение: не нужно делать последний шаг прямо сейчас, может быть, его вообще не стоит делать – кто знает, чем это обернется? Впрочем, сознание тут же спохватывалось, выдергивая меня из этого унизительного страха. Лучше думать о том, что по-настоящему важно. Например, исчезнет ли до начала репетиций эта чертова вата в ушах. И вообще: справлюсь ли я с «Фигаро»? Я знаю его наизусть, я дирижировала им в прошлом сезоне – но это была другая жизнь и другая я. Что такого есть у меня-нынешней за плечами, чтобы оправдать такой шанс? «Доминикус» на заштатном фестивале в Руане? «Милосердие» в Неаполе? Уже лучше; но нужно быть честной: Сан-Карло при всех его достоинствах – это все-таки не венская Штаатсопер...
Противоядие сработало превосходно: в один из дней, доведя себя этими мыслями до тихой истерики, я позвонила Ролану и попросила его приехать ко мне в Вену. Пусть рядом будет хоть кто-нибудь, кто в меня верит и кому верю я.
Чтобы не звучать, как треснувший фагот, перед разговором я влила в нос лошадиную дозу назамида и потом кашляла целый вечер как проклятая. И все же на душе стало спокойнее – как будто этот звонок превратил зыбкую вероятность в реальный факт. Я пригласила Ролана в Вену – значит, я буду там, даже если мир рухнет.
А кого еще ты пригласила, Лоренца? Вспомни, ты ведь это сделала, причем не так уж и давно...
Чушь. Зачем мне приглашать кого-то еще? Со мной будет Шульц, потом приедет мой брат – пусть ненадолго, но все же. А больше мне никто не нужен.
С некоторым опозданием я подумала, что было бы неплохо предупредить Шульца: прошлый визит Ролана в Неаполь его в восторг не привел. Но пусть выкручивается как хочет – охрана охраной, но я не собираюсь жить как в тюрьме.
Как и следовало ожидать, Шульц отнесся к этому известию без воодушевления.
- Какая прелесть. И что, мне теперь перебираться к вам в спальню на время его приезда?
- С чего бы вдруг?
- Ну, по-моему, будет странно, если ваш любовник будет спать отдельно. Или вы собираетесь рассказать Монтревелю правду?
Я выругалась. Господи, разговаривая с Роланом, я даже не вспомнила об этой идиотской комедии!..
- Да не нервничайте так, я не храплю, – с абсолютно невинным видом продолжил Шульц. – Разве что читаю по ночам. Впрочем, можем изобразить драматическую ссору: буду спать на кушетке в гостиной и рыдать по ночам в подушку...
- Шульц! Хватит надо мной издеваться!!!
- Глядите-ка, у вас даже голос прорезался! Ладно, не беситесь, маэстро. Что-нибудь придумаем.
- Придумывайте что хотите, – устало сказала я, опасаясь услышать очередную гадость. – Единственное, о чем я вас прошу: будьте вежливы с моим братом.
- Никаких проблем! Обещаю, я буду любезен до невозможности – даже если он вызовет меня на дуэль, чтобы защитить вашу попранную честь.
- Он просто...
- Он просто о вас беспокоится, я это уже слышал. Хорошо, бог с ним, с Монтревелем. Что там ваши уши?
- Уже лучше.
- Отлично. В таком случае попробуем через пару дней рвануть в Вену, как вы и хотели. Мы и так уже ходим по краю.
Я почувствовала, как кровь отхлынула у меня от лица.
- Амори что-то заподозрил?
- Не знаю. Но если мы проторчим в Ницце еще неделю, кто-нибудь непременно забеспокоится, с чего это мы тут застряли. Не Амори, так Сомини. Будет просто очаровательно, если ваш благоверный заявится сюда лично подтирать вам сопли.
Sugnu cu tia, amuri miu, nun ti lassu mai...<5>
- Не мелите чепухи, – резко сказала я. – Он не приедет.
Конечно, Жозеф не приедет: зачем ему это делать? Мне дали «Фигаро», а не «Дон Жуана» – «Дон Жуан» по-прежнему остался у Кранца, это я уже знаю. Похоже, мы и вправду обманули судьбу, а если так, то к чему беспокоиться?
- Хотелось бы в это верить... Ладно, идите лопайте свою вечернюю дозу, – Шульц сунул мне в руки таблетницу, – и постарайтесь сделать так, чтобы послезавтра вы смогли дойти хотя бы до регистрационной стойки. Потому что времени у нас уже раз два и обчелся!
Я послушно кивнула и, взяв таблетницу, побрела к кровати. Насчет времени он прав, хотя, кажется, и сам не понимает, насколько. Но пока у меня есть музыка, дорога все еще открыта. То, что должно быть сыграно, будет сыграно.
И даже если я все еще не знаю, каким будет финал, дирижировать им все равно буду я.
***
Примечания
<1>. Эти оковы и эти ужасы
больше не страшат меня.
Каким прекрасным кажется моим глазам
это место, где я стал мил тебе,
любовь моя.
Аттилио Ариости, «Верность среди предательств» (Берлин, 1701)
<2>. Per tre soldi far tanto tumulto, giacché il fatto non può star occulto, sono io stesso saltato di lì! – «Убытку на три гроша, а сколько шуму; но раз уж это невозможно скрыть, признаюсь: это я выпрыгнул с балкона!» (Le nozze di Figaro, atto II, scena X).
<3>. Освободи меня, и восславит язык мой справедливость твою.
<4>. «Большой тройкой» обычно называют три оперы Моцарта на либретто Лоренцо да Понте – «Свадьба Фигаро», «Так поступают все женщины» и «Дон Жуан».
<5>. Я с тобой, любовь моя, я тебя никогда не покину...