Offertorium. Книга 3

***

Монтальто-Марина – Париж, 7–8 января 2011 года

Оставшиеся до отъезда дни я как сумасшедший перебирал бумаги в кабинете старой синьоры. Доктор Вителли говорил о семейной переписке. Я ломал глаза о выцветшие чернила, утопая в никому не нужных новостях двухсот- и трехсотлетней давности, которые члены клана Феличиани педантично сообщали друг другу: кто-то родился, кто-то умер, кто-то женился, цены в Риме поднялись, а доходы с имения, напротив, упали безбожно.

Местами я не понимал и половины, но суть была ясна и без этого: живые писали о живых. И ни слова о Лоренце, вычеркнутой из этого круга – круга людей, самодовольно запечатывавших свои идиотские письма печатью с геральдической башней и лепивших куда ни попадя родовой девиз – «Fortifer et feliciter». С латынью у меня и вправду плохо, но я нашел в Гугле, что это значит: «Смело и счастливо». Очень смело, чтоб им всем в аду жариться до скончания веков. Не удивительно, что дядя Марко считал, что вся эта чушь ни черта ни стоит.

В конце концов меня осенило. Какого черта я пытаюсь сделать работу, которую куда более умный человек давно уже проделал за меня?

Я бросил копаться в письмах и полез в ящики, где лежали бумаги старой синьоры. И – о чудо! – синьора Феличиани не подвела своего глупого внука. Уже через пару часов на одном из листков, исписанных твердым мелким почерком, я увидел знакомое имя.

«...Также касаемо возмутительных слухов относительно дочери брата моего Джакомо, Лоренцы, в постриге сестры Анджелики, что загадочным образом исчезла из обители святой Терезы в месяце апреле сего года. Надлежит верить, что была она унесена сатанинскою силою, ибо, как известно, девица сия, к несчастию, с младенчества была безумна и одолеваема врагом рода человеческого, каковой насылал на нее ужасные видения, отчего брат мой и жена его, проливая слезы, вынуждены были молить о помощи святых сестер-кармелиток, кои взяли ее в свою обитель в возрасте 19 лет, где над нею был произведен очистительный обряд и где она через год приняла монашеские обеты. Однако и в сих святых стенах диавол, по грехам нашим, не оставлял ее, ибо вскоре после пострига, к горю и изумлению благочестивых сестер, дочь брата моего пропала из обители бесследно. Вам ведомо, что устав босых кармелиток весьма суров и затворничество сестер, в отличие от иных монастырей, строго охраняется. Посему заверяю Вас, что ничем иным, помимо диавольского вмешательства, исчезновение ее объяснить невозможно, чему есть свидетельством пожар, возникший, несомненно, умыслом сатанинской силы, после исчезновения девицы в ее келье.

Засим остаюсь Вашим преданным другом и родичем,

Дон<1> Винченцо Феличиани.

Писано 16 июня 1772 года».

Наверху листа стояла пометка: «Из архива Эмануэле». Интересно, кто такой Эмануэле – еще один родственничек? Возможно. Разные ветви клана переписывались, сообщая друг другу, чему им надлежит верить, и письма, естественно, оставались у адресатов. Старая синьора просто нашла это велеречивое послание у их потомков и сделала выписку.

Подумав немного, я согнул листок вдвое и положил к себе в блокнот. Не хочу, чтобы Лоренца на него когда-нибудь наткнулась: если будет нужно, покажу ей сам. Сестра Анджелика. Ну и имя. «Так вот твоя награда, безжалостная Анджелика, за мою любовь, за мою верность...» Господи, это-то еще откуда? Кажется, из той дурацкой оперы про Роланда...

Ладно, хватит. Ничего особо нового я не получил – кроме очередной порции омерзения, ну и, пожалуй, любопытной детали насчет пожара (отдать Сантакроче должное: неплохая мысль – устроить среди монашек переполох, чтобы они не сразу бросились искать пропажу). Но письмо лучше забрать с собой. Глупо, но мне хотелось думать, что это что-то вроде наследства, оставленного мне старой синьорой Феличиани. Пожалуй, она была бы рада узнать, что ее работа кому-то пригодилась.

В день перед отъездом я заехал к доктору Вителли. Он отсканировал тетрадь синьоры на домашнем сканере, мы немного поболтали, я пообещал, что навещу его снова, когда в следующий раз буду в этих краях, и уехал с ощущением, что солгал старику как последняя сволочь.

Перед тем как вернуть тетрадь на место в ящик, я взял из письменного прибора синьоры ручку с пером – удивительно, но чернила в ней были все еще годные, – открыл страницу с именем Лоренцы, родившейся в 1751 году, зачеркнул вопросительный знак, стоявший вместо даты смерти, и написал: «1775».

Затем спустился в комнату моей Лоренцы и нашел на полке книжку, которую она любила в детстве – детский пересказ Ариосто с картинками, все тот же «Роланд», будь он неладен. Книжку я положил себе в дорожную сумку: отдам ей, когда буду в Вене. На этом все мои дела в Монтальто-Марине были окончены.

Через сутки я уже сидел в забегаловке на углу Ришелье и Пти-Шан, поджидая Мореля и захлебывая это ожидание двойным эспрессо. Спать хотелось нещадно. Рейс задержали, и к себе домой я добрался только в десять утра – как раз чтобы успеть принять душ и рвануть, с красными, как у кролика, глазами, на место встречи.

За застекленной стеной моросил мелкий зимний дождь, и от этого в сон клонило еще больше. Наконец со стороны Пале-Рояля подкатил знакомый серый «мерко». За рулем была Алин – я узнал ее издалека по светло-каштановой шевелюре. Рядом маячил черный затылок ее супруга: по противоестественной позе я догадался, что он развлекает Адель, упакованную в детское кресло на заднем сиденье.

У перекрестка «мерко» затормозил. Алин, завидев меня за стеклом забегаловки, помахала мне рукой – я помахал в ответ. Тем временем Морель успел разогнуться и вынырнуть из машины, как угорь из верши.

- Добби отпустили на волю? – поприветствовал его я, когда он зашел в зал. – Смотрю, ты сегодня прямо воплощение семейного счастья!

- Не завидуй так явно, тебе не идет. – Морель посмотрел на часы и уселся за столик. – Половина двенадцатого. Успеваем. Ну, показывай, что привез!

Я положил перед ним листок с выпиской из письма – слава богу, по-итальянски наш адвокат читает не хуже, чем по-французски.

- Оцени стиль.

- Н-да, – сумрачно процедил Морель, закончив читать. – Повезло твоей всаднице с родственниками, ничего не скажешь.

- Вот скажи: ты бы реагировал так, если бы кто-то похитил твою дочь?

- Прежде всего я бы не отправил свою дочь насильно в монастырь, – отрезал он. – Кстати, слово «похищение», по-моему, здесь не то чтобы уместно.

- Ты что, думаешь, она бежала с Сантакроче добровольно?

- А почему нет? Слушай, ее фактически заточили в тюрьму – или в психушку тюремного типа, если угодно. На ее месте я бы сбежал оттуда при первом же удобном случае... Ладно, – Он снова посмотрел на часы, – идем. Пора!

Мы выбрались под дождь. Библиотека была в двух шагах: старинное здание размером в полквартала, бывший дворец не то Мазарини, не то самого Ришелье – кто-то когда-то мне об этом рассказывал, но толком я так и не запомнил. Зайдя через массивные ворота, смахивающие на недоделанную Триумфальную арку, мы оказались во внутреннем дворе.

- Туда! – Морель махнул рукой в сторону одного из входов.

Внутри было просторно и гулко, как в музее. Морель провел меня в здоровенный зал, заставленный столами с лампами. По бокам со всех сторон вздымались ввысь книжные стеллажи в несколько ярусов, упираясь в основание раззолоченного купола с застекленной верхушкой.

Лекция еще не началась. Мы поболтались по залу, рассматривая старинные карты на стендах вдоль стен – какая-то выставка или что-то в этом роде. Народу было много; впрочем, большая часть, видимо, пришла не на лекцию, а по своим делам, поскольку спокойно сидела, уткнувшись в свои книги, или домогалась чего-то у библиотекарей, восседавших за мониторами. Наконец Морель дернул меня за рукав: в углу зала, у стойки с микрофонами, началось какое-то движение.

Выбрав место за одним из столов, поближе к демонстрационному экрану, мы приготовились слушать.

Эхо в зале отдавалось так раскатисто, что я пропустил регалии лектора, уразумев только, что его зовут Гийом Шаньон и он профессор откуда-то из Квебека. Последнее, впрочем, можно было не уточнять: канадский акцент угадывался даже сквозь микрофонный гул. Лет Шаньону было около сорока, это был здоровый, плечистый мужик в серой толстовке, ростом, пожалуй, не ниже меня самого. Ему бы шлем и наплечники – был бы вылитый игрок в американский футбол.

Говорить, однако, этот парень умел. Начал он с масонской символики: добрую половину всего этого я уже встречал в книжках, но все равно слушал с интересом – занятно было узнать, что пресловутый глаз в треугольнике можно увидеть не только на долларовой купюре, о чем упоминал каждый первый псих, пишущий о масонах, но и на портале собора в Аахене и еще целой кучи церквей.

Дальше, правда, Шаньон перешел к истории тайных обществ, и тут я почувствовал, что начинаю плыть. Проклиная себя за то, что в свое время забил на образование, я пытался какое-то время следить за этими хитросплетениями, но понял только то, что все эти масоны и иллюминаты размножались делением как амебы. В конце концов я сдался и окончательно перестал понимать, чем отличается мартинизм Сен-Мартена от мартинизма Мартинеса, а шотландский устав от египетского – кроме того, что к последнему, оказывается, имел какое-то отношение Гарибальди<2>.

В какой-то момент прозвучало слово «Виллермоз» – я оживился, заслышав знакомую фамилию, но вскоре опять потерял нить и начал думать о своем. Лоренца в Вене – вместе с Ковиньяком, и Гайяр, судя по всему, отправился туда же. Что эта мелкая гнида намерена там делать? Опять таскаться за Лоренцей и следить за ней исподтишка, пока я торчу здесь и трачу время бог знает на что? Вряд ли это ничтожество способно на что-то серьезное, но если он попадется ей на глаза, это может напугать ее или расстроить. Хорошо хоть она сейчас не одна: если Ковиньяк в свое время в два счета вычислил меня, то Гайяра он не упустит точно... Господи, дожились: еще немного – и я буду радоваться тому, что рядом с моей сестрой ошивается этот мутный флик!

Морель толкнул меня в бок: оказалось, лекция уже подходит к концу. Какая-то девица из-за соседнего стола начала невнятно выспрашивать у Шаньона что-то насчет Калиостро и Папюса – последнего я помнил все по тем же макулатурным книжонкам, где о нем упоминалось не иначе чем с придыханием, из чего я сделал вывод, что этот Папюс был тем еще жуликом. Шаньон, похоже, придерживался того же мнения, но вслушиваться было некогда: Морель уже пробирался в обход столов поближе к лекторскому насесту – пришлось последовать его примеру.

Покончив с Папюсом, Шаньон выключил микрофон и принялся собирать свои бумажки. Вблизи он оказался моложе, чем я подумал вначале – ровесник Мореля, не более того. Зато с телосложением первое впечатление не обмануло: и вправду медведь медведем. Я не дурак подраться, но не хотел бы встретить этого профессора в темном переулке в дурном настроении.

Морель поздоровался и завел бодрую беседу, из которой я понял, что они с Шаньоном уже успели где-то пересечься и даже перейти на «ты». Меня он представил как своего приятеля, интересующегося историей – Шаньон кивнул и пожал своей лапищей мне руку.

- Куда пойдем? – требовательно спросил он, растягивая гласные. – Есть полтора часа на обед, потом ваши возьмутся за меня снова.

Пойти было решено в китайский ресторан за углом, на улице Рамо. По дороге Морель с Шаньоном усердно обсуждали каких-то знакомых – видимо, тех самых, через которых наш хитрюга-адвокат и вышел на этого медведя. Я благоразумно помалкивал, вставляя время от времени общие фразы.

Когда заказ был сделан, Шаньон с явным облегчением откинулся на спинку плюшевого дивана.

- Ладно, ребята, – прогудел он, разглядывая нас обоих своими маленькими проницательными глазками, – так что вы там хотели узнать о деле Сантакроче?

- Кто такой этот тип на самом деле, – сказал я.

- И кто на самом деле убил его жену, – сказал Морель.

Шаньон хмыкнул.

- «На самом деле»! Ну и запросики у вас... Хорошо, отвечаю на первый вопрос: не знаю. По слухам, то ли мелкий сицилийский дворянин, то ли беглый каторжник с галер его величества Фердинанда III. Достоверность обоих слухов – приблизительно нулевая, хотя, возможно, он действительно сицилиец: современники отмечали акцент. Есть еще версия, что он был истинным Великим Коптом, призванным принести в Европу свет забытых древних тайн и установить мир гармонии, свободы, равенства и братства.

- Но Великим Коптом называл себя Калиостро, – сказал Морель.

- Вот именно. Популярная должность, желающих хоть отбавляй. Что мы знаем о Сантакроче точно: его принимали на собраниях Великого Востока Франции и Великой Ложи Клермона, хотя оба направления терпеть друг друга не могли. Также у него были связи с английскими и немецкими ложами самого разнообразного толка, поэтому Йейтс, например, предполагал, что Сантакроче пытался объединить европейское масонство с целью свержения европейских же монархий.

- А он действительно пытался? – спросил я.

Шаньон махнул своей ручищей.

- Это же Йейтс: что возьмешь с поэта да еще и спиритуалиста... Я лично могу допустить, что Сантакроче был посланником какой-то из европейских лож к французским собратьям, но все остальное – это уже чистой воды конспирология. «Маятник Фуко» с его одержимцами.

- А что с убийством? – спросил Морель.

- А вот это уже интереснее! – Шаньон потер руки и с ухмылкой посмотрел на него. – Ты-то сам что думаешь как юрист?

Морель ухмыльнулся в ответ – не менее саркастически, чем Шаньон:

- Как юрист я назову это преступлением, совершенным неизвестным лицом или группой лиц. Ну а если серьезно – либо муж, либо Якоби.

- Ах да, Якоби... Любопытный тип, надо сказать. Сын мейсенского аптекаря и сам аптекарь, с юности интересовался алхимией, утверждал, что учился у самого Беттгера<3>, хотя по хронологии весьма сомнительно. Искал философский камень, как и вся эта публика: сначала для трансмутации неблагородных металлов, затем в надежде обрести бессмертие. Кстати, довольно толковый исследователь – например, первым получил и описал мышьяковистый водород, но на старости лет окончательно съехал на идее стать бессмертным и подался в Париж. Там какое-то время крутился среди мартинистов, которые никак не могли ему втолковать, что понимают алхимию исключительно в смысле духовного самосовершенствования. В конце концов прибился к Сантакроче в надежде, что уж этот-то точно откроет ему секрет вечной жизни.

Я непроизвольно дернулся, но промолчал. На Мореля, судя по его выражению лица, этот пассаж тоже произвел впечатление, однако он быстро взял себя в руки.

- А почему именно Сантакроче? – осторожно спросил Морель.

- Да потому что Сантакроче считали бессмертным, – равнодушно ответил Шаньон. – Он, кстати, чуть ли не сам об этом заявлял. В общем-то, ничего оригинального: любимая байка шарлатанов всех времен и народов. Вечная жизнь, вечная молодость – а потом лет через тридцать этот бессмертный дает дуба, лысый и беззубый, как все нормальные люди.

- Тогда почему Виллермоз утверждал, что встретил Сантакроче в Лионе в 1820 году, и тот ничуть не изменился?

- Ну, знаешь, Николя Фламеля тоже видели с супругой в опере через триста пятьдесят лет после их официальной кончины – хотя на самом деле Фламель даже алхимиком не был... Люди вообще много чего видят, особенно если у них богатая фантазия. – Шаньон снова ухмыльнулся. – Ты и сам должен знать, как врут свидетели.

- Есть такое дело, – согласился Морель, бросив на меня торжествующий взгляд с видом: «Ну я же говорил!».

- Ну так вот, – продолжил Шаньон, – если принять как версию, что Сантакроче в день убийства действительно был в салоне де Полиньяк, то Якоби начинает выглядеть очень убедительной кандидатурой. Не исключаю, что дело обстояло следующим образом: Якоби рассчитывал, что Сантакроче откроет ему тайну достижения бессмертия, Сантакроче, естественно, ничего не открыл – по той простой причине, что открывать было нечего, и Якоби убил его жену.

- А не логичнее было бы в таком случае прикончить самого Сантакроче? – буркнул я.

- Может, и логичнее – если бы Якоби считал, что это ему под силу. Безотносительно всяких эзотерических штучек: ему на тот момент уже под восемьдесят, Сантакроче – не больше сорока. Думайте сами, с кем легче справиться – с крепким здоровым мужиком или с молодой девушкой? Хотя, судя по картине убийства, дело там было не в мести.

- А в чем?

- Кровь, – пояснил Шаньон. – Вместилище жизненной силы и потенциально – бессмертия. Не самое популярное воззрение в алхимии, но было и такое. Тело было полностью обескровлено: это вам не просто полоснуть кинжалом и сбежать. Нужно вскрыть вены и да еще и позаботиться, чтобы кровь не останавливалась как можно дольше. Довольно долгий и трудоемкий процесс.

- Три последние капли крови, – пробормотал я, вспомнив разговор с Марком.

- Не обязательно три и не обязательно последние, но что-то вроде этого. Возможно, Якоби взбрело в голову, что секрет бессмертия Сантакроче кроется в его жене. Решил, что она пятый элемент, воплощенный Феникс, алхимический андрогин или что-нибудь еще. Мысль бредовая, но для сумасшедшего – а Якоби в Париже действительно считали наглухо помешанным – пожалуй, в самый раз. – Шаньон с энтузиазмом запустил палочки в блюдо лапши, принесенное официанткой, и продолжил с набитым ртом: – Если только он дошел до этой мысли сам, а не с чьей-то помощью. Потому что в этой истории явно был кто-то третий.

- Почему ты так решил? – спросил Морель.

- А ты забыл о доносе? Очень удобно: люди господина Ленуара врываются с обыском как раз вовремя, чтобы наткнуться на Сантакроче рядом с трупом.

- Донос мог написать и Якоби, – возразил я.

- Теоретически мог, но не думаю. Не тот типаж. Чтобы донести на врага в полицию, нужна какая-никакая житейская хватка. И, если хотите, политическое чутье. А Якоби, судя по тому, что о нем писали современники, ничего кроме его эликсира бессмертия не интересовало. Жил в нищете, ходил в тряпье, тратил все деньги на свои эксперименты и, скорее всего, помер бы с голоду, если бы Сантакроче его не подкармливал. Нет, похоже, там была личность совершенно другого плана.

- Кто именно?

- Слушайте, я вам что, Эркюль Пуаро, что ли? – Шаньон возмущенно подцепил палочками креветку. – Ладно, дайте дожрать – попробую набросать вам версий.

Мы с Морелем послушно умолкли. Расправившись с лапшой, Шаньон удовлетворенно вытер физиономию салфеткой и взялся за бокал с пивом.

- Первое, что напрашивается, – начал он, – кто-то из непосредственного окружения Сантакроче. Не будем забывать: этот тип – авантюрист, темная личность, в его природной среде обитания врагов себе наживают пачками. Тем более, что Сантакроче, что называется, специалист широкого профиля: он и врач, и магнетизер, и алхимик, и прорицатель, и еще черт знает что. Первый же уморенный пациент, первое несбывшееся предсказание – и недовольные клиенты уже жаждут погрузить руки в твои дымящиеся потроха. А если он и вправду беглый каторжник – во что я, правда, не очень верю, это уже сюжет для Бальзака и папаши Дюма, – то потроха могут оказаться не метафорой.

- Но убили не его, – хмуро сказал я.

- Правильно. Кто-то нашел возможность действовать опосредованно. Вообще, если думать в этом направлении, то напрашивается мысль, что Сантакроче хотели не столько убить, сколько устранить из списка действующих лиц. Как минимум через смерть его жены, к которой он, возможно, действительно был привязан, как максимум – отправив в Бастилию, а если повезет, то и на эшафот. Заметьте, что почти так оно и получилось: из Бастилии он вышел, но через три месяца свернул все свои дела в Париже и исчез.

- Еще бы – после второго обескровленного трупа! – хмыкнул Морель. – Кстати, как ты думаешь, кто убил Якоби?

- Ну, тут бы я точно поставил на Сантакроче. Уж больно все логично складывается: он выходит из тюрьмы, добирается до исполнителя, возможно, добирается до заказчика – хотя и не факт, об этом мы ничего не знаем, – а потом уносит ноги. Кажется, в Лондон, если я не ошибаюсь, хотя достоверных сведений об этом периоде его жизни у нас нет.

- И кто, по-твоему, мог быть заказчиком? – с некоторым скепсисом спросил Морель. – Родичи уморенных пациентов?

Шаньон скорчил зверскую физиономию.

- Слушай, это уже область чистой фантазии. Но если хочешь погадать на кофейной гуще – пожалуйста! Может, и родичи, а может, кто-то, кому не нравились дипломатические маневры Сантакроче. Судя по всему, сновал он между ложами не просто так: возможно, речь и правда шла об объединении. На самом деле эти ребята всегда были не прочь объединиться – при условии, что альянс будет заключен под сению крыл истины, то бишь под руководством их ложи, а не кого-то другого. Собственно, Великий Восток в это время как раз пытался провернуть что-то подобное, рассчитывая поглотить клермонцев и, желательно, Избранных Коэнов Мартинеса – что им потом, между прочим, по большей части удалось. Не исключено, что Сантакроче со своими альтернативными планами им мешал, и его решили убрать со сцены. Нашли удобного сумасшедшего, может, даже помогли ему попасть в дом в нужный момент, проследили, чтобы он успешно оттуда выбрался, а затем натравили на Сантакроче полицию. Кстати, Сантакроче сам говорил, что у него есть могущественный враг – хотя, в общем-то, это еще ничего не доказывает, все они так говорили...

Откуда-то из недр пальто на вешалке раздалось пронзительное верещание телефона. Шаньон протянул руку, достал телефон из кармана пальто, ругнулся и сунул его назад.

- Ладно, парни, – сказал он, вставая. – Если кто-то хочет спросить что-нибудь еще, то давайте по-быстрому. Труба зовет!

- Куда потом делся Сантакроче? – торопливо спросил я.

- А бес его знает. Якобы после Лондона его видели в Антверпене и еще, кажется, в Цюрихе. Точно известно, что он всплыл в Риме в конце восьмидесятых – попался в зубы римской инквизиции, ну и те на радостях навесили на него все, что только могли: мошенничество, черную магию, ересь, богохульство и даже похищение какой-то монахини. Черт знает, чем бы дело кончилось – там одна только монахиня уже тянула на повешение, но Сантакроче опять надул всех и скончался в тюрьме еще до вынесения приговора. – Шаньон застегнул свое пальто и снова повернулся к нам: – Ну и на десерт вам, ребятки: часть нынешних оккультистов верит, что Сантакроче до сих пор живехонек и тайно правит миром вместе с «великими неизвестными».

- Господи милосердный, – пробурчал Морель.

- Что за «великие неизвестные»? – спросил я.

Шаньон пренебрежительно махнул рукой.

- Да как обычно: Сен-Жермен, Фламель, Розенкрейц и уж не помню кто – список меняется в зависимости от предпочтений автора. Сидят себе то ли в Шамбале, то ли внутри полой Земли и дергают за ниточки, как и положено тайному мировому правительству. Любимая навязчивая идея всех конспирологов... Все, граждане, мне пора! – Он хлопнул Мореля по плечу и пожал руку мне. – Приятно было познакомиться!

После того как Шаньон удалился, грузно ступая по китайским циновкам, мы с Морелем еще какое-то время молча просидели за столиком, затем тоже засобирались на выход.

Уже на улице Морель, наконец, прервал наше молчание:

- Надеюсь, ты не начнешь теперь думать, что Сомини тайно правит миром из Шамбалы?

- Он, к сожалению, не в Шамбале, – буркнул я. – Хотя лучше бы ему куда-нибудь туда и провалиться. Ты-то сам что об этом думаешь?

- Пока что я пытаюсь понять, что это все нам дает в практическом смысле, – задумчиво сказал Морель. – Версия насчет мотивов Якоби выглядит довольно убедительно. Признаться, это немного успокаивает.

- Успокаивает? С какой это стати?!

- Не кричи. С такой, что если твой бывший зять – действительно подражатель, то он хотя бы подражает не убийце. Уже неплохо, как ты считаешь?

- Да черта с два! – зло сказал я. – Слушай, даже если Сантакроче не убивал Лоренцу – хотя доказательств у этой вашей версии ноль, – то уж Якоби-то прикончил точно он. В этом даже твой Шаньон не сомневается. Не знаю, как тебя, а меня не радует то, что вокруг моей сестры крутится тип, считающий, что зарезать человека и выпустить из него кровь – это нормально!

- Во-первых, не крутится, – хмуро сказал Морель. – По крайней мере, пока. А во-вторых... Ладно, в чем-то ты прав. Но только если считать, что Сомини действительно кому-то подражает.

- Это твоя идея, не моя.

- Ну да, моя. Не считать же, что он перевоплотившийся Сантакроче и живет триста лет! Этак, прости, и до полой Земли с тайным правительством недалеко... – Он поднял воротник пальто и передернул плечами. – Ты поедешь в Вену?

- Сразу же, как только смогу.

- Поезжай. Хотя бы дня на три-четыре. Побудь с Лоренцей и проследи за обстановкой – на всякий случай.

- Думаешь, Сомини туда притащится?

- Не знаю. На суде он вел себя прилично, но, честно говоря, у меня не сложилось впечатления, что эта история для него закончена. Хотя, если совсем уж начистоту, сейчас меня больше беспокоит Гайяр.

- Этот мозгляк? Можешь не беспокоиться. Если я его там увижу, он вообще пожалеет, что родился на этот свет. И Сомини, кстати, тоже.

Морель раздраженно вздохнул.

- Слушай, давай только без этих твоих историй! Не хватало потом еще тебя вытаскивать из австрийской каталажки... Или из психушки, если ты решишь вывалить на них свои теории о бессмертных убийцах.

Я остановился и пристально посмотрел на него.

- Андре, я не сумасшедший. Я просто стараюсь не отворачиваться от фактов, даже если они выглядят как писанина из книжек этих чокнутых оккультистов, или кто они там. И нет, я не собираюсь болтать об этом вслух, потому что это только испортит дело. Я просто хочу защитить Лоренцу!

- Я тоже, – проворчал Морель. – Поэтому и прошу тебя быть осторожнее. Восемнадцатый век – восемнадцатым веком, но мы даже не понимаем толком, что творится вокруг твоей сестры прямо сейчас. Так что будь добр, не усугубляй ситуацию. Подбросишь меня в Сантье?

- Подброшу.

Я нажал на кнопку сигнализации, Морель влез в машину, и за всю дорогу мы больше не сказали друг другу об этом ни слова.

***

Примечания

<1>. В данном случае – почетный титул духовенства из знатных семейств.

<2>. Джузеппе Гарибальди (1807–1882), лидер Рисорджименто (национально-освободительного движения за объединение Италии) был великим мастером ложи «Великий Восток Италии» в 1862–1864 гг., великим иерофантом Восточного устава Мемфиса и великим иерофантом Египетского устава Мицраима.

<3>. Иоганн Фридрих Беттгер (1682–1719) – саксонский алхимик и естествоиспытатель, первым в Европе открывший технологию получения белого фарфора.