Offertorium. Книга 3

***

Монтальто-Марина, 4 января 2011 года, 8:37

Проснувшись утром, я первым делом набрал Марка и Мореля. Марк пребывал вне зоны доступа – книжками в архиве завалило, что ли, подумал я, – а Морель сбросил звонок, прислав сообщение из одного слова: «Вечером».

Что ж, вечером так вечером. Пока что мне есть чем заняться.

Проглотив на завтрак остатки несъедобной лазаньи, я вывел «альфа-ромео» из гаража и отправился за продуктами. В кухонных шкафах было хоть шаром покати, что и не удивительно. Последним, кто заезжал сюда, был Кучерявый – кажется, месяцев семь назад.

Зимой Монтальто-Марина почти вымирает: отдыхающих нет, и полторы местных лавчонки, в которых можно купить хоть что-то съестное, работают по полдня. Табличка на дверях минимаркета на набережной извещала, что магазин откроется после одиннадцати. Ждать не хотелось: я развернулся и поехал в сторону станции, в Монтальто-ди-Кастро.

Выспался я за ночь неплохо, несмотря на постоянные пробуждения. Голова была ясной – пожалуй, яснее, чем за все последние месяцы. От такой роскоши я даже отвык и теперь осторожно, словно сам не доверяя этой ясности, перебирал в уме все, что набралось за вчерашний день.

Итак, я нашел графиню Сантакроче. Это уже можно считать доказанным: никем иным Лоренца Феличиани, рожденная в 1751 году, быть не могла.

Три буквы возле имени – с этим подождем до вечера: объявится же хоть кто-нибудь из этих двоих всезнаек в сети.

Зачеркнутое имя – с этим, похоже, вообще все просто. Брак с таким типом, как Сантакроче, с точки зрения Феличиани, вполне тянул на семейный позор – если это вообще был брак, в чем так недвусмысленно сомневался поганец Баррюэль. Интереснее другое: старая синьора откуда-то все же знала о существовании Лоренцы. Откуда? Обнаружила в своих приходских списках, или как их там? Или в семье все-таки продолжали помнить о женщине, вычеркнутой из родословной?

Жаль, спросить об этом не у кого. Дядя Марко не особенно общался со своей родней – хотя родни, судя по генеалогическому древу, у него должно было быть пол-Лацио. Помню только двух каких-то двоюродных братьев, которых видел за всю жизнь раза два: в первый раз подростком, во второй – на дядиных похоронах. На секунду мелькнула мысль, не попробовать ли их разыскать, но я тут же ее отбросил. Формально я не Феличиани, со мной даже разговаривать не станут.

Занятый этими мыслями, я и не заметил, как доехал до городка. Старенький «ДиперДи» на Сан-Систо, куда мы с Кучерявым в юности гоняли за выпивкой для вечеринок, позаимствовав тайком тот самый «альфа-ромео», на котором я ехал сейчас, за эти годы превратился в «Карфур». Ладно, все рано или поздно меняется.

В припадке домовитости я закупился в перекрещенном супермаркете так, словно собирался зимовать в Монтальто-Марина до весны. Купил замороженных стейков, овощей для минестроне, нормальной пасты – при воспоминании об утренней лазанье меня до сих охватывала дрожь, кофе, сардин – свежих и в консервах, креветок и вонголе, оливкового масла, салями, ветчины, сыра, пару бутылок вина и целую кучу моющих средств. И воды, конечно же, воды – батареи бутылок, которые пришлось сгрузить в две отдельные тележки, отчего я сам себе стал напоминать то ли паровоз с прицепом, то ли Боэмунда, захватившего в плен сарацинский караван.

Дотолкав свою добычу до кассы, я расплатился и начал перетаскивать покупки в машину.

Когда я возвращался за последней тележкой, кто-то окликнул меня у дверей:

- Орландуччо? Ты?

Я обернулся.

У входа стоял толстенький пожилой человечек с пышной седой бородой – вылитый Баббо Натале, если бы Баббо Натале носил коричневое зимнее пальто и вязаную рыбацкую шапку. В руках у человечка была пластмассовая корзина, набитая упаковками чего-то молочного.

- Не узнал?

- Доктор Вителли!

Конечно, я узнал его: в Риме он лечил все наши детские болячки – ветрянки, скарлатину, которую я подхватил лет в восемь, и бесконечные отиты Лоренцы. Была у него и другая ипостась: без халата, в расстегнутом пиджаке и чуть съехавшем набок галстуке, когда он сидел за столом на семейных праздниках, болтая с дядей Марко или старой синьорой о виноградниках, футболе, этрусских гробницах и еще тысяче вещей. Кучерявого он звал Капитан Сорвиголова, Лоренцу – синьора Малибран, а меня – Орландуччо. Впрочем, я не возражал: мне нравилось.

Я спросил его, что он делает в Монтальто.

- Перебрался из Рима, – весело ответил он. – Под старость тянет в родные края – я ведь родом из этих мест... А ты?

- Решил заехать ненадолго, – уклончиво ответил я. – Посмотреть, как там дом, ну и отдохнуть заодно.

Мы поболтали о том о сем, затем, спохватившись, что загораживаем проход, отошли к стоянке. Доктор Вителли ткнул пухлым пальцем в сторону улицы:

- Я живу тут рядом, на виа Адриатика. Заезжай как-нибудь на ужин, если есть желание развлечь старика.

Отказываться было неловко, но и времени тратить не хотелось. Вдруг, по счастью, меня осенило: доктор Вителли водил дружбу со старой синьорой Феличиани – возможно, это именно то, что мне нужно...

- Может, лучше вы ко мне? – предложил я как можно более радушно. – Я бы хотел вам кое-что показать...

- Горло или нос? – хохотнул доктор Вителли. – Хочешь получить бесплатную консультацию, пройдоха?

Я решил пойти напрямик. Во всяком случае, почти.

- Просто прибирался в доме, нашел старые бумаги. – А вот теперь тон должен быть легким, почти небрежным: – Родословную Феличиани и еще документы. Ну и заглянул из любопытства...

Доктор посмотрел на меня лукаво.

- Да ладно, парень, не смущайся. Имеешь право, в конце концов.

Я внутренне дернулся. Имею право? Очень любопытно. Хотя нет: не очень. Года три назад я бы, наверное, вцепился в этот намек и не отставал от доктора Вителли, пока не вытряс бы из него все. Но доктор опоздал: все, что я хотел знать на этот счет, я, к сожалению, давно уже знаю.

Кое-как овладев собой, я продолжил свои объяснения – сущую правду, если на то пошло. Не могу разобрать почерк, да и некоторых слов просто не понимаю: не мог бы доктор Вителли, человек эрудированный, в отличие от меня, балбеса, мне помочь?

Кажется, это ему польстило. Договорившись, что он заедет ко мне часам к пяти, мы распрощались, и я двинулся в Монтальто-Марина.

По дороге я еще какое-то время раздумывал о фразе, брошенной доктором. На самом деле все это очень некстати. Не хватало еще, чтобы он когда-нибудь поделился своими идеями с Кучерявым или с Лоренцей.

С другой стороны: а что это изменит? Да ничего. Ты приговорен гореть в аду, рыцарь Роланд, хоть так, хоть этак.

Под аккомпанемент этих утешительных размышлений я загнал машину в гараж и взялся за дело. Разобрал покупки, раскрыл окна везде где только мог, чтобы выветрить из дома нежилой запах. Снял чехлы с мебели в столовой и в спальне дяди Марко и тщательно отдраил все в пределах досягаемости – и недосягаемости тоже. Если уж мне предстоит тут жить, пусть даже и несколько дней, дом должен выглядеть как дом, а не как старый мавзолей.

Когда с уборкой в первом приближении было покончено, я проплелся на кухню, съел на скорую руку бутерброд с сыром и сунул стейки размораживаться в микроволновку. Повар из меня никакой, но поджарить мясо и приготовить спагетти с вонголе – много ума не надо. И просто, и со вкусом, и на ужин подать не стыдно.

Около четырех часов зазвонил телефон. Я подумал, что это Марк или Морель – или, может быть, доктор Вителли собрался уточнить что-то насчет сегодняшнего вечера. Затем увидел имя на экране, и к голове прихлынула горячая волна.

Лоренца.

Мы не разговаривали с самого Нового года – тогда она звонила из Ниццы, куда ее понесло бог знает зачем сразу после Рождества. Понесло, разумеется, с Шульцем – точнее, с Ковиньяком, хотя, ей-богу, чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю, чему здесь верить.

Я досчитал про себя до десяти и нажал на «Принять вызов».

Узнав, где я, она обрадовалась.

- Отличная идея! Я тебе завидую.

- Тогда приезжай.

- Не могу. Давай лучше ты ко мне.

- В Ниццу?

- Нет. В Вену.

В Вену? Ничего себе новости.

- Я возвращаюсь, Ролан, – продолжила она. – В Штаатсопер. На весь февраль. Вондрачек не сможет приехать, они решили пригласить меня.

Даже так? Ну что ж, слава богу. Для нее это огромная удача, она столько об этом мечтала. Я попытался вспомнить ту оперу, по которой она сходила с ума всю прошлую зиму в Вене, и наконец вспомнил:

- Что, неужели «Дон Жуан»?

- Почти. – Мне показалось, она на секунду запнулась. – «Свадьба Фигаро».

- Это хорошо или плохо?

- Это просто замечательно, братец! – В трубке послышался легкий смешок. – Мне страшно повезло с «Милосердием». На мне поставили печать «Моцартианский дирижер. Пригодна к употреблению», и вот тебе результат. По крайней мере, никто не сомневается, что я способна отмахать четыре акта и не свалиться!

Хорошо бы, если так. Я помню, как она выглядела в Неаполе. Да и в Праге немногим лучше.

- И как ты себя сейчас чувствуешь? – осторожно спросил я.

Она задумалась.

- Не знаю. – Затем снова усмехнулась, и я уловил в этом смешке напряжение – тщательно замаскированное, но все же ощутимое. – Наверное, как генерал перед боем. Что-то вроде этого.

Это прозвучало серьезно – похоже, серьезнее, чем ей хотелось. Я понял, что пора прийти на помощь, и, закатив глаза, продекламировал:

- «Ах, этот генерал – он так хорош, с глазами черными, так строен и пригож: он, видит бог, на девушку похож!»

Уловка сработала: Лоренца расхохоталась в ответ.

- Только не «Фантагиро», прошу тебя! Я и так чувствую себя самозванкой.

- Не говори глупостей. Ты не самозванка.

- Приезжай в Вену и скажи мне то же самое. Я серьезно, Ролан. Мне отдают весь блок Вондрачека – четыре спектакля, с четвертого по двадцать второе. Репетиции через две недели, но я хочу вылететь послезавтра: я уже столько времени там не была... Приезжай, как только сможешь. Я по тебе очень скучаю.

Конечно, любовь моя. Ты, как всегда, в своем репертуаре: поманить недостижимым, словно не понимая, как это звучит. Впрочем, ты действительно не понимаешь. И это едва ли не хуже, чем все остальное.

- Милая, я не хочу вам мешать.

Напряжение снова сгустилось.

- Кому это – «нам»? – Я вдруг представил, как она сидит с телефоном в своей любимой позе – забравшись в кресло с ногами – и хмурится в пространство. Красивый экзотический зверек, который пытается решить, укусить ему сейчас или убежать. – А-а, ты о Шульце... Все в порядке. Гостевая спальня у меня всегда найдется.

Ну да, через стенку от твоей. Чтобы я прислушивался всю ночь, как последний мерзавец, ломая голову, спишь ты все-таки со своим Шульцем-Ковиньяком или нет. Очень щедро с твоей стороны, Лоренца.

И все же я приеду. Я это знаю, и она это знает, так что и обсуждать тут нечего. Тем более что мне тоже нужен Шульц: он выдал мне Бенезе, и было бы неплохо прощупать, нет ли у него еще одного козыря в рукаве, как выразился Морель.

Чтобы свернуть с этой скользкой темы, я бросился из огня в полымя: спросил ее, не знает ли она кого-нибудь по фамилии Сантакроче.

- Нет. Это что, кто-то из твоих крестоносцев?

- Да нет, просто где-то слышал недавно... – Ну вот, рыцарь Роланд, выкручивайся теперь как хочешь. – Подумал еще, может, это кто-то из наших римских знакомых.

- Тогда я их просто не помню, – грустно сказала она, и я поспешил перевести разговор на что-то другое.

Поболтав еще немного – просто так, ни о чем – Лоренца повесила трубку. Экранная заставка с всадницей вспыхнула и погасла. Я машинально вернул ее, нажав на кнопку, и какое-то время смотрел на нее, пока от плиты не понесло горелыми вонголе. Чертыхнувшись, я выбросил их со сковороды в мусорку, достал из холодильника новую упаковку и начал все сначала.

***

Доктор Вителли приехал ровно в пять – с той же медицинской точностью, с какой приезжал когда-то лечить ветрянки и больное горло.

- Давненько я здесь не бывал, – заметил он ностальгически, проходя в столовую.

За столом разговор крутился вокруг обычных тем: сколько лет мы не виделись, погоды на побережье и житья-бытья в Монтальто зимой. Доктор переехал сюда три года назад после смерти жены, дочь (я ее едва знал) живет с внуками в Милане – он навещает ее там иногда, а в остальное время ковыряется в своей коллекции этрусских черепков, которые я помнил еще по детству, и иногда рыбачит.

Я, в свою очередь, выложил о себе то, что и положено выкладывать в таких случаях. Узнав о Боэмунде, доктор Вителли одобрительно хмыкнул:

- Это правильно. С твоей внешностью только Отвилей и играть, мальчик мой. – Вытерев рот салфеткой, он отодвинул опустевшую тарелку. – А что наша маленькая синьора Малибран? Что это за история с лавиной?

Ну, разумеется, без этого он обойтись не мог. Первое время мы с Кучерявым лезли на стенку от таких вопросов – не отвечать же, что на самом деле мы ничего не знаем. Потом с горем пополам состряпали удобоваримую версию: травма головы, амнезия, неразбериха в больнице. И хэппи-энд со счастливым возвращением маэстро на сцену – чего вам еще надо?

- Травма головы, говоришь... – пробормотал доктор Вителли, затем, видимо, почувствовав повисшую в воздухе неловкость, с преувеличенным энтузиазмом потер руки и воскликнул: – Ну, так что ты мне хотел показать, мелкий пройдоха?

Я с облегчением провел его наверх, в кабинет старой синьоры.

- А, старый добрый Доменико! – с довольным видом произнес доктор, завидев лежавшую на столе родословную.

- Синьора Феличиани вам его показывала?

- Да у меня у самого такой же... Моя мать была Симонетти, – пояснил он, явно потешаясь над моей изумленной физиономией. – Мы с Марией приходились друг другу четвероюродными братом и сестрой, ты разве не знал?

- Нет...

Надо же, а ведь я только недавно издевался над тем, что родственников у нас должно быть пол-Лацио. Что ж, теперь понятно, почему доктора Вителли у нас так привечали.

Доктор издал снисходительный смешок.

- Ну да, молодежь такими тонкостями не интересуется... Кстати, это оригинал, – он легонько похлопал ладонью по обложке. – Или, по крайней мере, самая старая из копий – моя лет на двадцать моложе. Твоя бабка иногда брала ее у меня, когда хотела что-нибудь сверить... Так чего ты здесь не разобрал, Орландуччо?

Из какой-то внутренней осторожности я решил сначала показать ему страницу с Никколо Марией, получившим что-то там в Кастель-Гандольфо.

- Societas Jesu, – отреагировал доктор Вителли, едва бросив взгляд на аббревиатуру «SJ». – Общество Иисуса: этот парень был иезуитом. А этот, – пухлый палец с коротко обрезанным ногтем уперся в еще одного Феличиани, рядом с которым красовалась пометка «синд. Террачина», – синдиком<1> в Террачине, если ты вдруг не догадался.

Не давая мне опомниться, доктор пролистал тетрадь дальше.

– Вот тебе доминиканцы, – продолжил он, – OP, Ordo Praedicatorum<2>. Целых трое за одно поколение: ты знаешь, что в начале восемнадцатого века к духовенству в Риме принадлежал каждый двадцатый? А вот этот тип, их дядюшка, был капитаном городского ополчения в... – Он приподнял очки и всмотрелся в чернильные завитушки. – В Читта-ди-Кастелло. Вот так вот, приятель! Это все или хочешь спросить что-нибудь еще?

- Да, хочу. – Я перевернул страницу и ткнул пальцем в перечеркнутого не то Анджело, не то Антонио, попавшегося очень кстати. – Что это такое?

- А-а... – доктор Вителли усмехнулся, усаживая очки обратно на мясистый нос. – Твою бабку это тоже интересовало.

- Она сделала копию родословной. Со своими пометками.

Он посмотрел на меня с интересом.

- Так ты ее нашел? Молодец, Орландуччо! Надо бы одолжить ее у тебя да переснять: Мария любила рыться в архивах, больше ни у кого из нас терпения на это не хватало... Ну, давай сюда, посмотрим!

Я протянул ему тетрадь старой синьоры. Доктор уверенно перелистал страницы.

- Ага, вот. Антонелло, 1679–1701, – он показал мне строчку, располагавшуюся ровно на том же месте, где в старой родословной стояло зачеркнутое имя. – Помню я этого Антонелло, Мария о нем рассказывала.

- Почему его вычеркнули?

- Паршивая овца. Распутство, пьянство, богохульство и тому подобное. Насколько мне помнится, обокрал своего отца и сбежал куда-то в Неаполь. Там и умер, совершенно помешавшись перед смертью – то ли пьянства, то ли он и до того был не совсем психически нормален. Что для Феличиани, в общем-то, не редкость. Здесь таких по двое-трое в каждом поколении, – доктор провел ребром ладони вдоль столбика имен, – идиоты, безумцы, эпилептики, паралитики... У этого семейства не лучшая наследственность, сынок.

- Но вычеркивали не всех, – напряженно сказал я.

- Да, не всех. Только тех, кто был совсем уж неудобен. Вроде этого Антонелло. Между прочим, в моей копии его имя есть – твоя бабка нашла его при сверке. А вот здесь, – доктор Вителли кивнул в сторону родословной Доменико Франческо, – кто-то решил избавиться от него, хотя прошло уже несколько поколений. Этакое маленькое фамильное damnatio memoriae.

- Damnatio... что?

Доктор укоризненно воззрился на меня сквозь толстые стекла очков.

- Господи, Орландуччо, чему тебя учили в школе?

- Вспомните лучше, сколько раз меня оттуда выгоняли.

- И то верно... Осуждение памяти, – пояснил он. – Или стирание памяти, если тебе угодно. Как стерли имя Марино Фальера<3> со стены во Дворце дожей. Вот тебе, кстати, еще один случай, – доктор снова взялся за страницу, – весьма любопытный, потому что в моей копии эта девица тоже вычеркнута...

Мне вдруг захотелось схватить его за руку и остановить – пожалуй, я зря все это затеял, я не так уж хочу это знать – но он уже бодро листал тетрадь старой синьоры.

- Вот, погляди-ка.

Он протянул тетрадь раскрытой на странице с Лоренцей, отчеркнув ее имя ногтем. К счастью, к этому моменту мне уже удалось вернуть себе равнодушный вид.

- Что, тоже распутство? – поинтересовался я самым что ни на есть спокойным тоном.

- Еще веселее. Одержимость.

- В смысле? Как в «Изгоняющем дьявола»?

Доктор Вителли пожал плечами.

- Сейчас это, наверное, назвали бы шизофренией. Или истерическим расстройством – бог его знает, я не психиатр. Мария нашла эту историю в какой-то фамильной переписке: у девушки с детства были видения – не совсем понятно, какие, но ее семейство решило, что они явно не от Бога. В конце концов ее отправили в монастырь святой Терезы. Видишь? – Он показал на буквы, над которыми я ломал вчера голову, как последний дурак: – Ordo Carmelitarum Discalceatorum. Босые кармелитки. Мария считала, что это тот монастырь, что был возле Санта-Тереза-алле-Кватро-Фонтане, там, где сейчас палаццо Эзерчито... Ну да неважно. Долго она там все равно не задержалась, потому что через год или два после пострига исчезла из монастыря бесследно.

- Бесследно?

- Якобы ее унес дьявол, которым она была одержима. Была, правда, и более рациональная версия: девица сбежала с любовником, но этот вариант, похоже, устраивал семью еще меньше, чем версия о дьяволе. Поэтому о ней предпочли забыть. – Доктор Вителли задумчиво провел пальцами под именем Лоренцы. – Печальная история, на самом деле.

- Более чем... – пробормотал я. Затем спохватился и спросил прежним тоном: – А о ее любовнике что-нибудь известно?

- Насколько я понимаю, нет. Да и был ли он вообще? – Доктор скептически поморщился. – Знаешь ли, видения, насланные дьяволом, вполне тянут на инквизиционный процесс. Так что, возможно, все закончилось гораздо хуже, а вся эта история об исчезновении – просто байка, которую запустило ее семейство, чтобы скрыть, что кто-то из Феличиани отправился гореть на костре, пусть даже под монашеским клобуком. Кстати, ты знаешь, что Мария не хотела, чтобы твою сестру назвали Лоренцей? Она предлагала Микки назвать ее Аурелией, в честь своей матери, но Микки и его жена отказались. Им слишком нравилось это имя.

- Она говорила им?..

- Не знаю. Вообще-то, твоя бабка не была суеверной, но совпадение не из приятных, сам понимаешь. – Он вздохнул. – Тем более что Феличиани, ты уж извини, не слишком крепки на голову. Вспомни своего деда.

- По-вашему, эта девушка действительно была сумасшедшей? – помолчав, спросил я.

Доктор вздохнул снова.

- Орландуччо, я же говорю тебе – я не психиатр. Да и к тому же мы почти ничего не знаем. Предположим, какие-то видения у этой несчастной Лоренцы были, но что именно это было – кто же теперь тебе скажет? Может, шизофрения, может, какая-то органическая дисфункция, а может, слишком бурное воображение вкупе с экзальтированной натурой. Но учитывая, прости господи, семейный анамнез, я бы поставил на психиатрию. Поэтому я и сказал, что история печальная. Даже если девочка и вправду каким-то образом сумела сбежать из монастыря, вряд ли она была способна потом о себе позаботиться. Не думаю, что она была приспособлена к нормальной жизни.

Это правда, она и не была, зло подумал я. Как там писал этот проклятый аббат – «эта женщина похожа на пророчицу и на душевнобольную из Сальпетриера... Говорят, он использует ее в своих шарлатанских мистериях...». От осознания полной мерзости складывающейся картины меня едва не стошнило.

Позже, провожая доктора Вителли, я спросил, знает ли он, кто из Феличиани вычеркнул Лоренцу из родословной Доменико Франческо.

- Понятия не имею, сынок, – почти благодушно ответил доктор, усаживаясь в свою «ланчу». – Да какая, в сущности, разница? В старых семьях полно любителей замести сор под ковер. Мария говорила, что чернила во всех случаях разные – от начала девятнадцатого века до примерно середины. Видимо, когда всплывала память об очередной паршивой овце, всегда находился кто-нибудь готовый подредактировать семейную витрину.

Когда ворота за ним закрылись, я вернулся в дом и начал механически сносить грязную посуду из столовой в кухню. Сунул все в посудомойку и долго стоял над ней, глядя на темный дисплей, пока не сообразил, что забыл нажать на кнопку. Затем разыскал в шкафчике бутылку скотча и чистый стакан и хлебнул от души. В голове моментально зашумело, затем так же резко отпустило.

Значит, паршивая овца. Семейство, гордящееся своим происхождением от какой-то шестерки при папском дворе, сочло недостойным числить в своих рядах ненормальную девочку. Властители Торре-Бьянка, мать их растак, чтоб им всем гореть синим пламенем.

До этого я думал, что имя было вычеркнуто из-за брака с Сантакроче, но все оказалось еще гаже. Лоренцу предали дважды – один раз вымарав из родословной и еще раньше, когда избавились от нее, сослав в этот поганый монастырь только из-за того, что она была больна. Или, может, даже не больна, а просто странновата.

Этот ребенок еще не определился, в каком мире он живет

Достав телефон, я набрал в поисковике «босые кармелитки». Монашеский орден, основанный Терезой из Авилы «с целью восстановления первоначальной строгости кармелитского устава». Темная риза из грубой ткани, такая же накидка, белое головное покрывало, вуаль, которую разрешалось откидывать только перед другими монахинями и близкими родственниками, и веревочные сандалии. Что ж, хотя бы совсем босыми они не ходили – и на том спасибо.

Я попытался представить себе Лоренцу в темной ризе и белом покрывале с вуалью и тут же понял, что не хочу этого представлять. Черт его знает, кем надо быть, чтобы отдать собственного ребенка этим теткам с их строгим уставом. Да еще и объявить его одержимым. Даже если все эти изгнания дьявола выглядели не так, как в голливудских фильмах, наверняка после них даже человек с крепкой психикой мог запросто тронуться умом...

Ну а потом Лоренца исчезает из монастыря и появляется в Париже. Получается, либо она каким-то образом сумела сбежать сама, либо ее и правда унес дьявол.

И этого дьявола я прекрасно знаю.

Телефон в руках вздрогнул, затрезвонив на всю кухню. На экране высветилось имя Марка.

- Звонил? – Голос у него был усталый, но все еще жизнерадостный. – Прости, забыл зарядить эту штуку.

То, о чем я хотел его спросить, я уже выяснил и без его помощи. Но все равно этот звонок сейчас очень кстати.

- Скажи-ка, насколько реально было в твоем любимом восемнадцатом веке устроить побег из женского монастыря?

Марк фыркнул.

- Святые небеса, только не говори, что кто-то собрался экранизировать Дидро!

- Извини, не читал.

- Ладно, бог с ним... Ну, в общем, случаи были. А что?

- И насколько это было легко?

- Зависит от монастыря. И от места. И от эпохи – восемнадцатый век, знаешь ли, длинный.

- Семидесятые годы, – быстро сказал я. – Рим, босые кармелитки.

- А-а, сестры святой Терезы... – Марк ненадолго задумался. – Устав у них довольно драконовский, да еще и в Риме, где за этим строго следят... В целом, сложно. Но, наверное, можно. Люди даже из тюрьмы сбегают, не то что из монастыря. Лучше, конечно, если есть сообщник – желательно в самом монастыре, но и в миру тоже неплохо.

- А посторонних в монастырь пускали? Я имею в виду, не родственников.

- Обычно нет, но при влиянии и связях всего можно добиться. – Он засмеялся. – Смотрю, ты всерьез увлекся!

- Пытаюсь расширить кругозор, – буркнул я. – Не все же дураком жить.

Положив трубку, я начал бродить кругами по кухне, как тигр в клетке. Связей у этого подонка было предостаточно. В Париже его вытаскивала из тюрьмы подруга Марии-Антуанетты – наверняка и в Риме имелся кто-нибудь не меньшего калибра. При том же папском дворе, например. Вполне достаточно, чтобы получить допуск в монастырь и выкрасть оттуда одержимую монахиню, чтобы потом держать при себе как живую игрушку.

Или не только как игрушку.

Говорят, он использует ее в своих шарлатанских мистериях

Меня передернуло – в очередной раз за этот вечер. Заморочить Лоренце голову было нетрудно: доктор Вителли говорил, что она вряд ли была в состоянии о себе позаботиться... Господи, да она и сейчас не в состоянии – за пределами своей оркестровой ямы она ребенок ребенком, а этот тип продолжает вокруг нее крутиться, я не верю, что он оставил ее в покое, несмотря на развод...

Телефон зазвонил снова. Морель. Какое-то время я пялился на экран, потом наконец вернулся к реальности.

- Ну, что там у тебя? – нетерпеливо спросил Морель, как только я взял трубку. Голос у него был такой же усталый, как у Марка, но в отличие от нашего приятеля-историка мрачный, как будто он только что вернулся с похорон.

- Ты был прав. Насчет родословной.

Я изложил ему факты – пока только факты. Если я начну выкладывать свои соображения по этому поводу, я просто взорвусь к чертовой матери, и Морель окончательно решит, что я псих.

- Одержимая дьяволом... – задумчиво пробормотал он. – Ну да, наверное, чего-то такого и стоило ожидать. Кстати, у меня для тебя тоже новости. Целых две.

- Хорошая и плохая?

- Да как тебе сказать... – Морель невесело усмехнулся. – Ладно, новость первая: Гайяр уехал из Парижа.

- Куда?

- Да черт его знает. Я сегодня проезжал мимо площади Пигаль, дай, думаю, зайду – вдруг он все-таки согласится поговорить. Как бы не так: никто не открывает, консьержка говорит, он еще вчера оставил ей ключи, чтобы поливала цветы. Когда вернется, не сообщал.

- Хреново.

И это еще слабо сказано. Готов спорить на что угодно, этот слизняк подался в Вену: новости в оперной тусовке разносятся быстро. Ну ничего, в любом случае я тоже туда собираюсь, и не дай бог Гайяру попасться мне на дороге.

- А вторая новость? – спросил я.

- Я нашел кое-какие следы Сантакроче.

- Да ты что? Так какого же черта ты молчишь?!

- Пытаюсь понять, как тебе сформулировать этакую-то прелесть, – огрызнулся Морель. – Я, видишь ли, человек непривычный. Короче, наткнулся я на цитату из Виллермоза...

- Это кто?

- Мистик, мартинист, член и основатель целой кучи масонских лож. Ну да дело не в нем. Дело в том, что, по его словам, в 1820 году он встретил в Лионе Сантакроче, с которым познакомился на каком-то из своих масонских мероприятий еще в 1774-м. И был Сантакроче молод, прекрасен и величественен – словом, ничуть не изменился за прошедшие сорок шесть лет. О чем Виллермоз якобы и поведал своему ученику Жану де Тюркейму, на чьи мемуары я убил весь вчерашний вечер.

- Замечательно... – Я присел на стул, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – С учетом, что в 1820 году Сантакроче должно было быть уже где-то под восемьдесят...

- Восемьдесят один. И, по идее, он давно уже должен был сгинуть в римской тюрьме. А самому Виллермозу к этому моменту уже стукнуло девяносто, что меня несколько смущает, потому что в старческом маразме еще и не того наговоришь – если только де Тюркейм вообще не сочинил весь этот разговор от начала и до конца. Но это я надеюсь прояснить. Ты когда планируешь возвращаться?

- А когда нужно?

- В субботу. Тот тип, который занимается тайными обществами, будет читать на Ришелье открытую лекцию, а после этого мы с ним договорились поболтать в приватной обстановке. И было бы неплохо, если бы ты при этом присутствовал – если обещаешь вести себя прилично и не пугать своими идеями ни в чем не повинного человека.

- Андре, я...

- Ролан, не пытайся запудрить мне мозги, – устало сказал он. – Ты уже по уши в этом Сантакроче, Сомини, своей сестре и своей всаднице. Я понимаю, что совпадение интересное, но, ради бога, не начинай путать божий дар с яичницей. Если что-то можно объяснить подражателями и семейным сходством – значит, этим оно и объясняется. А не, извини, бессмертием или что ты там еще себе вообразил. Просто соблюдай интеллектуальную гигиену, приятель. Ты меня понял?

Он был прав, и это я прекрасно понимал. Временами у меня самого возникало ощущение, что меня начинает заносить: вот только, к сожалению, я не уверен, что при этом я ошибаюсь. И все же Мореля следовало успокоить. Я заверил его, что буду рациональнее, чем вся Академия наук вместе взятая, и на этом мы закончили разговор.

***

Примечания

<1>. Синдик (ит. sindaco) – должностное лицо общины. В современном итальянском языке используется для обозначения главы администрации коммуны (мэра).

<2>. Лат. «Орден проповедников». Официальное название доминиканского ордена.

<3>. Марино Фальер (1274–1355) – венецианский дож, казненный за попытку установления единоличной власти.