Offertorium. Книга 3

Son qual rocca percossa dall'onde,

che le frange, le spezza, e non teme

di lor furia il temuto rigor;

Solo un fulmin la rompe e confonde

e spezzata tra le onde le preme,

resta oppressa, ma senza dolor<1>.

G.F. Handel, "Tolomeo, re d'Egitto"

(London, 1728)

***

Телеканал PULS 4, «Die Martin Koller Show», выпуск от 11.03.2011, фрагмент 21:40 – 21:43.

Коллер: С нами наш постоянный гость, профессор Армин Ланге, глава Исследовательского центра судебной психиатрии при университетской клинике Линца, автор бестселлера «Сталкинг: жертвы и преступники». Профессор, как нам известно из подробностей венского дела, жертва не сообщала о преследованиях ни близким, ни полиции. Может ли сталкинг оставаться незамеченным на протяжении такого... м-м-м... продолжительного времени?

Ланге: Мартин, боюсь, я не знаком с подробностями в такой степени, как вы. Насколько я помню, детали следствия официально не разглашались. Но чисто теоретически – да, известно множество случаев, когда жертва по тем или иным причинам недооценивала серьезность намерений преследователя или вообще о них не знала. Тому же Джону Леннону, простите за банальность примера, и в голову не приходило, когда он давал автограф Чепмену, что через семь часов Чепмен его застрелит. Хотя сейчас мы знаем, что Чепмен готовил свое преступление как минимум три месяца.

Коллер: Но Леннон не был знаком с Чепменом, а в нашем случае речь идет о человеке, можно сказать, из ближнего круга. Как это можно объяснить?

Ланге: Обычной человеческой психологией. Мы не воспринимаем как угрозу тех, кого знаем – или считаем, что знаем, – пока человек не демонстрирует прямой агрессии. Ну или совсем уж откровенной патологии. Если вами заинтересовался шизофреник в обострении, вам, конечно, будет сложно это не заметить, но, например, при том же бредовом расстройстве человек вне темы своего бреда способен вести себя вполне рационально...

Коллер (перебивая): Значит ли это, что здесь мы можем говорить о бредовом расстройстве?

Ланге: Нет, не значит. Я не ставлю диагнозы на расстоянии. Но могу сказать по опыту, что определенному проценту сталкеров, психотики они или нет, удается оставаться незаметными вплоть до...

***

Декабрь 2010 года, Париж – Сен-Клу – Прага

Absence VIII

Декабрь прошел как в аду – в той дурацкой разновидности ада, где грешники сами таскают дрова для своего котла, чтобы пламя, упаси боже, не потухло.

Морель, наблюдая за моими усилиями, многозначительно крутил пальцем у виска, а когда я парировал, что сам он ничем не лучше, огрызался в том духе, что разумный человек просто не в состоянии пройти мимо такой иррациональной чуши, не попытавшись вывести ее на чистую воду. Он ухитрился раздобыть где-то два экземпляра книжки Робино, и мы вызубрили ее наизусть – не вынеся из нее, впрочем, совершенно ничего нового.

Марк по моей просьбе свел меня со своим приятелем, занимавшимся Шарденом – я провел целый вечер, выслушивая импровизированную лекцию о живописи, пастели и офортах, но практической пользы не получил ни на грош. С горя я отправился в поход по книжным магазинам и нагреб целую кучу макулатуры – от «Истории французской революции» до книжонок о масонских заговорах с обложками, на которых непременно красовался глаз в треугольнике в самых разнообразных вариациях. Морель, однажды заехавший ко мне в Сен-Клу, при виде всего этого добра закатил глаза к потолку и, вытащив из кучи Тьера и Фюре, посоветовал снести все остальное в помойку.

Я был с ним полностью согласен: пусть я и неуч, но даже мне с первых страниц стало ясно, что эти парни, пишущие о масонах, писали свои книжки не иначе как в психушке. Спровадив этот хлам туда, куда и советовал Морель, я оставил себе только томик Баррюэля – того самого аббата, так мерзко описавшего встречу в Венсенском лесу.

К моему разочарованию, в томике оказались не письма, а «Мемуары по истории якобинизма». Одолев за четыре вечера эту тягомотину, я не извлек из нее ровным счетом ничего, кроме стойкого ощущения, что авторы современных книжонок слизали свои забубенные теории именно отсюда. Те же тайные мировые правительства с тайными мировыми заговорами – разве что вместо инопланетян у аббата были иллюминаты.

По-хорошему стоило бы отправить этот бред в мусорную корзину, но из какой-то трусости я этого не сделал. Хотя, возможно, это была не трусость, а стыд. Баррюэль верил в иллюминатских шпионов под каждой кроватью – я верю в то, что Сомини прожил несколько столетий, меняя имена и документы. Хуже того, я не просто верю – я это знаю, но с точки зрения нормального человека, которым я изо всех сил пытаюсь быть, я должен выглядеть таким же психом, как и этот чертов аббат.

От таких мыслей хотелось вздернуться – или хотя бы закинуться так, чтобы больше ни о чем не думать. Несколько раз я так и сделал: краткая вылазка по нужным местам, затем ночь, полная липких, сладко-тошнотворных эротических кошмаров. Очнувшись с утра, я полз в ванную и подставлял голову под холодную струю, чтобы вышибить остатки ночных наваждений. Лучше уж Баррюэль, ей-богу.

Морель тем временемразвлекался по-своему. Он рассылал какие-то запросы – забрасывал удочки,говорил он, криво усмехаясь, с такой биографией, как у твоего зятя, не можетбыть, чтобы рано или поздно что-нибудь не клюнуло. Доктора Бенезе, по здравомуразмышлению, было решено пока не трогать: ничего нового рассказать он несможет, а оснований соваться к нему официальным путем у нас нет. Вместо этого Морель завел себе через каких-то знакомых пропуск в архив библиотеки на Ришелье<2> и наведывался туда по вечерам, копаясь в письмах каких-то восемнадцативечных деятелей. Копать туннель нужно с обеих сторон, объяснял он: если мы исходим из того, что Сомини разыгрывает из себя Сантакроче, придется сначала понять, что на самом деле этот Сантакроче из себя представлял.

Я далеко не был уверен, что Сомини кого-то из себя разыгрывает, но если Морелю так легче, то почему бы и нет. Что до всего остального, то здесь он был абсолютно прав. В конце концов, я со своими жалкими книжонками и приставаниями к приятелям Марка пытался добиться того же – и до сих пор совершенно безуспешно.

Впрочем, улов Мореля тоже оставлял желать лучшего. Все эти просиживания в библиотеке пока что не прибавили ничего к тому, что мы уже знали о Сантакроче: авантюрист, масон, возможно, итальянец, выдавал себя за графа, был арестован за убийство жены, но потом оправдан и выпущен. И ни слова о том, кем он был на самом деле и откуда вообще взялся в Париже.

- Вот что, – хмуро сказал Морель в одну из наших встреч, когда мы сидели с ним в баре на бульваре Пуассоньер, цедя джин с тоником – унизительный компромисс между желанием напиться и разъехаться по домам за рулем, – похоже, мы не там ищем.

Я воззрился на него, в очередной раз чувствуя себя идиотом.

- Что значит – не там?

Он с отвращением отставил стакан.

- Мы вцепились в Сантакроче, но забыли о его жене – твои искусствоведческие штудии, извини, не в счет. А между тем, как ты мудро заметил еще в самом начале, все Феличиани на одно лицо. Эта дама и впрямь могла быть кем-то из твоих предков.

- Не моих.

- Не цепляйся к частностям, – с раздражением отмахнулся он. – Ты понимаешь, к чему я веду.

- Если честно, то нет.

Морель посмотрел на меня с жалостью – как на умственно отсталого, затесавшегося на академический симпозиум.

- Родословная, – объяснил он. – И семейные архивы. Феличиани – старая семья. Не Колонна и Дориа Памфили, конечно, но все-таки это римское дворянство, хоть и мелкое. Да, я в курсе, что Марко на это было плевать, а твоим братцу и сестрице так тем более, но в таких семьях обычно хранят соответствующие документы. Как минимум генеалогическое древо. – Он фыркнул. – Черт возьми, даже у моего семейства оно есть, хотя мы всего-навсего честные буржуа!

Ваши предки были обнищавшими римскими нобилями, которые столетиями плодились в замкнутом кругу, заключая браки между кузенами и кузинами. Думаю, именно их вы можете поблагодарить за свою эпилепсию...

Содрогнувшись, я отогнал омерзительное воспоминание. И тут же на его место пришло другое – смутное, но все же уловимое: огромный лист в рамке за стеклом, мы снимали его со стены в кабинете покойной синьоры Феличиани, когда нам с Кучерявым было лет по пятнадцать и мы помогали дяде Марко разбирать вещи в Монтальто-Марина. Древо было нарисовано в виде яблони или чего-то подобного – с ветками и яблоками с надписями внутри. Пока мы вытирали пыль со стекла, я обнаружил в одном из самых верхних яблок надпись «Джулиано Анджело Франческо Лучано». Помню, я хохотал как гиена и после этого еще дня три дразнил Кучерявого – не без тайной зависти – «ваше сраное сиятельство», а Кучерявый, делая страшные глаза, обещал отрубить мне голову, повесить и четвертовать одновременно. Потом нам надоело, и мы забросили это развлечение. Через несколько лет, уже не помню по какому поводу, я спросил у дяди Марко что-то о его родословной – он рассмеялся и ответил: «Мы были нищие как церковные крысы, пока мой отец не заработал состояние своим умом. Вот тебе и все дворянство, парень».

- Да, было такое, – проговорил я, вынырнув наконец из воспоминаний.

- Ну вот, – с удовлетворением продолжил Морель. – Мы знаем имя: Лоренца. И приблизительный год рождения: если в феврале 1775 года ей было двадцать три, значит, родилась она где-то в 1752-м или 1751-м. Хотя я бы брал диапазон лет в пять в обе стороны – бог его знает, насколько точно указан возраст в этих похоронных записях. Вспомни: мужа на отпевании не было – он в этот момент уже сидит в Бастилии, а управляющий, или кто он там был, этот Лолли, мог и не знать, сколько ей на самом деле лет.

- Мог и не знать... – механически пробормотал я. Затем тряхнул головой, чтобы привести мозги в порядок. – Значит, думаешь, стоит съездить в Монтальто-Марина?

- Это уж тебе решать. Но я бы на твоем месте при случае съездил. И перерыл как следует не только родословную, но и все семейные бумаги: авось сыщется что-нибудь любопытное. Брак с такой личностью, как Сантакроче, для окружающих мог быть событием нетривиальным...

- Скажи уж сразу: скандалом на весь Рим! – процедил я сквозь зубы.

- Возможно. А такие вещи люди, как правило, хорошо помнят.

- Или хорошо прячут.

- Тоже правда. – Он прищурился с усмешкой. – Но ты ведь все равно поедешь.

- Поеду, конечно. Можем поехать вместе – после Рождества.

- Хочешь, чтобы меня из дому выгнали? Мне еще Пер-Ноэля изображать по меньшей мере до начала января. Черт бы побрал этот возраст, когда дети начинают интересоваться, откуда под елкой берутся подарки... Так что нет, приятель: справишься сам. Тем более что мне обещали встречу с одним типом, который занимается историей масонства.

- Вроде этих, с мировыми заговорами?

- Боже упаси. Нормальный, психически здравый историк – вроде твоего Робино, но в отличие от Робино, пока еще живой. Исходя из этого, у меня закрадывается надежда наконец узнать что-нибудь полезное, – Морель поморщился. – Потому что давай признаем честно: мы уже месяц долбимся в стену головой как полные дураки.

Он был прав: мы с ним вели себя как дураки – по крайней мере, я-то уж точно. И самым глупым было то, что мне вдруг неудержимо захотелось в Монтальто-Марина. Я не ездил туда уже лет сто: какой смысл возвращаться в прошлое, которого уже нет? Когда дела заносили в родные края, я ограничивался Римом: заезжал на улицу Каландрелли, затем ехал на кладбище Сан-Витторино, уговаривая себя, что маме было бы приятно знать, что я навещаю ее могилу. На самом деле это ложь: не думаю, что мама хотела, чтобы у нее вообще была хоть какая-то могила.

Наверное, если бы я мог, я бы рванул в аэропорт сразу после разговора с Морелем. Но были дела с Янником, были съемки – какой идиот придумал рекламировать «Колгейт» паркурной пробежкой? – были эти паскудные предрождественские дни, которые я ненавижу с детства. И было Рождество.

За день до вылета в Прагу я не выдержал и снова навестил алжирца на бульваре Сенар. Многовато: третий раз за три недели, но выносить это все просто не было сил. Не знаю, что за дрянь он мне всучил в этот раз, но дома я улетел так, что, видимо, не отдал концы только чудом. Я видел маму – она лежала на зеленом полу в галерее Сорди, и рядом с ней были разбросаны рождественские подарки, завернутые в блестящую бумагу. Я стоял в толпе, собравшейся вокруг, и снова слышал, как кто-то сказал: «È morta». Я обернулся, пытаясь понять, кто это говорит, а когда повернул голову снова, увидел вместо мамы Лоренцу, истекающую кровью: не графиню Сантакроче – мою Лоренцу, с короткими волосами, с белым, обескровленным лицом и синими губами. Потом все исчезло в радужной вспышке, приступ, подумал я, мама, почему ты меня оставила, я люблю тебя, я люблю вас всех, я так счастлив и сделаю вас тоже счастливыми, вот увидишь.

Очнулся я уже утром – с мокрыми штанами и здоровенным синяком на бедре: наверное, приложился о мебель, пока бился в припадке. На свой рейс на Прагу я опоздал, пришлось лететь целый день с пересадками, но так было даже к лучшему. В вечер Сочельника всегда становится легче, не знаю, почему. Прага любезно выдала мне то, что я и ожидал: лед на тротуаре, тепло чужой квартиры, вечер с призраками детства. И запах шампуня от мокрых кудрей, скользнувших по моей щеке – спасибо, любовь моя, сколько еще ночей мне об этом вспоминать?

Утром, болтая с Кучерявым на кухне, я сказал, словно невзначай, что собираюсь в Монтальто-Марина.

- Разумная мысль! – одобрил Кучерявый с набитым ртом, доедая вчерашний панеттоне. – Отдохнешь, может, на человека походить станешь.

Он все видит, мой веселый братец, видит, но вслух об этом предпочитает не говорить. По крайней мере, пока.

- А где ключи?

- Да где всегда – на Каландрелли. У той конторы, которая за домом приглядывает, тоже есть, если не хочешь в город заезжать. Скинуть тебе телефон?

- Нет, пожалуй, не нужно.

Контора мне действительно не нужна: я все равно поеду через Рим. На самом деле было бы неплохо выяснить у Кучерявого, висит ли до сих пор генеалогическое древо в кабинете старой синьоры Феличиани, но спрашивать об этом в лоб было бы странно. Пока я колебался, подбирая подходящий предлог, на кухню зашла Лоренца, и разговор сам собой перешел на что-то другое.

***

Рим – Монтальто-Марина, первая неделя января 2011 года

Выбраться в Рим удалось только в начале января. Расквитавшись с Янником и всеми зубными пастами мира, вечером второго числа я высадился на улице Каландрелли и утром следующего дня уже катил по виа Аурелия в сторону побережья на стареньком дядином «альфа-ромео», позаимствованном из гаража.

День был пасмурный, но теплый. Ближе к Санта-Севера я приспустил оконное стекло – здесь уже пахло морем. Мотор довольно урчал, пожирая километр за километром: дорога детства, путь в летние каникулы, к пляжам, к прогулкам на лодке или на семейные праздники, вроде дня рождения старой синьоры Феличиани, пока она была жива.

Не помню, огорчила ли меня в детстве ее смерть; кажется, нет. Я побаивался старую синьору, хотя ко мне она относилась неплохо – пожалуй, даже слишком неплохо, учитывая, что в ее глазах я должен был выглядеть чужаком-приемышем. Иногда мне кажется, она о чем-то подозревала, но, может быть, я это просто себе придумываю.

Через полчаса наконец показалась Монтальто-Марина. Странная штука память: когда попадаешь в место, где ты давно не был, прошлое в голове начинает спорить с настоящим. Ведя машину, я с ревнивым вниманием всматривался в знакомые улочки. Вот аптека на виа дель Паломбаро, с градусником-крестом и фасадом, выкрашенным в цвет яичного желтка, но эти яичные стены – ложь, они должны быть коричневато-серыми, как в моем детстве. Двухэтажная хибара на углу пытается притвориться агентством недвижимости, и это тоже вранье: здесь была сапожная мастерская, а на первом этаже – лавочка, где, по сельскому обычаю, торговали всем на свете – от оливкового масла и пляжных шлепанцев до футбольных наклеек, на которые мы с Кучерявым усердно тратили свои карманные деньги...

Проехав набережную, я свернул за околицу деревни. Дом старой синьоры Феличиани стоял чуть на отшибе, на небольшой возвышенности – с явной претензией, как я понял уже взрослым, казаться тем, что обычно называют «господский дом». А может, он и не казался, а был им – наш дед купил его с полвека назад, не знаю, что здесь было раньше.

Я отпер ворота и загнал машину внутрь. Сад выглядел ухоженным: похоже, контора, присматривавшая за домом, недаром ела свой хлеб. Ветер с моря смешивался с запахом пиний и прелых листьев – я уже и забыл, как здесь пахнет зимой. Господи, сколько же лет меня здесь не было – пять? Шесть?

Да какая, в сущности, разница. Я снова здесь. Чайлд Роланд к Темной Башне пришел. Или нет, еще лучше: непризнанный бастард возвращается в родовое гнездо, чтобы раскрыть его мрачные тайны. Продать эту идею идиоту-сценаристу, который писал наших крестоносцев – озолочусь не хуже дедушки Чекко...

Подстегивая себя этими дурацкими шутками, я отыскал на связке нужный ключ и вошел в дом. Дом изменился меньше, чем деревня – те же лестницы, та же мебель, хоть и в чехлах, те же дубовые панели в столовой, покрытые воском. Тут явно прибирались и даже, видимо, иногда топили, потому что сырости не чувствовалось – но это было слишком давно, потому что холод в комнатах стоял такой, что зуб на зуб не попадал.

Бросив сумку на кухне, я спустился в подвал и включил отопление. Затем вернулся, заварил кофе из остатков пачки, обнаруженной в шкафу, и разогрел лазанью, купленную по дороге в магазинчике на заправке. Лазанья оказалась омерзительной, но в Риме у меня не хватило терпения позавтракать, так что сейчас я готов был съесть хоть старую подошву.

План, сложившийся у меня за последние дни, был прост: начать с настенного древа в кабинете матери моего отца – называть ее бабкой я так и не приучился даже мысленно – и если древо ничего не даст, продолжить поиски там же. Старая синьора на моей памяти была единственным человеком в семье, для которого эта фамильная мишура что-то значила: если архивы где-то хранятся, то только у нее.

Вымыв тарелку, я тщательно вытер руки полотенцем – палец за пальцем, как хирург перед операцией, и снова достал из кармана связку ключей. Пора браться за дело.

Комнаты синьоры Феличиани располагались на втором этаже. Когда она была жива, соваться в них без приглашения строго воспрещалось: «Беситесь у себя внизу, маленькие разбойники, – грассируя, говорила она мне и Кучерявому. – Я отдала вам на поругание целый дом, позвольте же старой женщине сохранить для себя крошечный островок тишины». Иногда, впрочем, в милостивом расположении духа она позволяла кому-нибудь из нас заходить в спальню или в маленькую гостиную – рассмотреть картины, висевшие на стенах, и даже подержать в руках какую-нибудь безделушку: шкатулку, расписанную видами Неаполитанского залива, или золоченый ножик для разрезания бумаги в виде стилета, предмет нашей с Кучерявым неизбывной зависти на протяжении многих лет...

Замок на двери поддавался плохо, пока я не догадался надавить внизу на дверь коленом. Внутри в покоях старой синьоры почти ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз: добавились разве что чехлы на стульях да тонкий слой пыли на полу. Я заглянул в кабинет. Древо по-прежнему висело на стене – в золоченой раме, с гербом посередине ствола и целым урожаем яблок на ветвях.

Подтащив стул, я встал на сиденье и принялся изучать надписи. Первым делом на уровне моего носа обнаружился Кучерявый – Джулиано Анджело Франческо Лучано, 12.04.1982. Я опустил глаза ниже: Микеле Франческо, 27.11.1952 – 03.03.1989, и Марко Джованни Маттео, 14.05.1955 – 18.09.2005. Любопытно, почему здесь нет Лоренцы: или все это ботаническое великолепие было нарисовано еще до ее рождения, или...

Я нагнулся еще ниже, рискуя свалиться со стула, и чертыхнулся. Ну да, женщин здесь нет вообще. Франческо Луиджи, Симоне, Джованни Антонио... Прямо чертовы библейские патриархи. Авраам родил Исаака.

Впрочем, к чему-то подобному я был готов. Это всего лишь картина, полную родословную в таком виде не изобразишь – один герб на этой яблоне занимает больше места, чем десять Джованни Антонио.

Значит, нужно искать в бумагах.

Повертев головой, я избрал себе в качестве наиболее перспективного варианта секретер с ящичками, стоявший у окна. Ящички, как и следовало ожидать, оказались заперты – и крышка с перламутровыми инкрустациями тоже. Я перебрал связку с ключами: вот эти мелкие, пожалуй, подойдут.

Первой сдалась крышка. Осторожно откинув ее, я заглянул внутрь. Отлично, бумаг здесь горы – но, кажется, все не то. Налоговые декларации, счета за дом, письма... Я повертел в руке пачку, перевязанную канцелярской бечевкой, и положил ее назад: судя по цвету бумаги, им от силы лет тридцать. То, что я ищу, должно выглядеть как-то иначе.

Ну что ж, попытаем счастья с ящиками. Взявшись снова за связку, я уселся на корточки у секретера и снова принялся подбирать ключи. Минут через двадцать мои труды были вознаграждены: выдвинув последний ящик, я удовлетворенно вытер пот со лба, отбросил связку и вытянул затекшие ноги. Молодец, Роланд, рыцарь ордена взломщиков семейной мебели: скажи спасибо, что на этот раз не пришлось копаться в чужом шелковом белье...

А вот об этом сейчас думать не нужно. Я начал осматривать ящики, аккуратно перебирая содержимое. Снова письма, документы – но уже более старые, бумага совсем желтая, кое-где даже бурая, с обтрепанными, изломанными краями. Свидетельство о венчании каких-то Гвидо Феличиани и Маргериты Феличиани-Симонетти – судя по дате, должно быть, родителей то ли моего деда, то ли моей бабки, кто их разберет, этих людей, вечно женившихся на кузинах. Документ о продаже в 1894 году земли «близ Морро-Реатино» – поди узнай где это; да, впрочем, уже и неважно, в той же стопке еще с полдесятка таких же бумаг. Похоже, предки и впрямь были бедны как церковные крысы, раз проедали свои земли с таким аппетитом, подумал я, засовывая весь этот бумажный хлам назад.

В конце концов удача надо мной смилостивилась. В нижнем левом ящике лежали сложенные друг на друга здоровенные тетради в темных твердых обложках. Поначалу я решил, что это бухгалтерские книги или что-то в этом роде, но открыв первую же тетрадь, едва не заорал от восторга.

Посредине пожелтевшей страницы был нарисован герб с башней – такой же, как и на яблочном древе. Под гербом шла выцветшая надпись, выполненная затейливым почерком с завитушками:

«Родословие потомства Джанандреа Феличиани, синьора Торре-Бьянка, оруженосца при свите Их Святейшеств Григория XIII и Сикста V, с указанием потомков по мужской, а тако же по женской линии, составленное Доменико Франческо Феличиани в год Господень 1801».

С выдохом облегчения я подхватил заветную тетрадь и плюхнулся на стул. Черт возьми, ну, наконец-то! Положив тетрадь на столешницу секретера, я едва ли не с умилением начал разглядывать заглавие. Синьор Торре-Бьянка, поди ж ты! Чайлд Роланд к Темной Башне пришел, а башня оказалась белой<3>... Кстати, уж не та ли это башня, что на гербе? В голове шевельнулось смутное воспоминание: старая синьора Феличиани, кажется, что-то рассказывала об этом Джанандреа, но я слушал в пол-уха, считая, что это меня не касается...

Впрочем, это и сейчас меня не касается. Мне не нужен оруженосец при свите их святейшеств (невелика птица, кстати: до рыцаря<4> мой славный предок почему-то не дослужился). Мне нужна женщина по имени Лоренца, всадница с лицом моей сестры, родившаяся у кого-то из потомков этого Джанандреа по мужской или «тако же по женской» линии в середине восемнадцатого века или около того.

Я осторожно перелистнул страницу. В центре левого края разворота красовалось выведенное большими буквами имя Джанандреа со всеми его регалиями, и рядом крестик и дата: 1599. От имени тянулись вправо линии, упирающиеся в новые строчки: Франческо, Никколо, Джулио и еще четверо сыновей – предок-оруженосец оказался на редкость плодовит.

Я начал водить пальцем по строчкам. Итак, старший сын, Франческо, умерший в 1636 году, был женат на Джироламе Леони, и, судя по ответвляющимся от него линиям, имел дочь Ипполиту и сына Чезаре, от какового Чезаре произошли Франческо Симоне, Лоренцо, Франческа Мария...

Минут через десять у меня окончательно зарябило в глазах. Нет, так дело не пойдет. Если я буду тратить время на всех этих Франческо и Франческ, то к вечеру или ослепну, или сойду с ума.

Я перелистал тетрадь, чтобы оценить полностью, во что я вляпался. Боже, да тут еще и оглавление есть! Составитель поступил разумно: он расписал отдельно ветви потомков Джанандреа – Феличиани, Феличиани-Симонетти, Феличиани ди Сан-Стефано и Феличиани-кто-то-там-еще. Ну что ж, придется пересмотреть их все. Но не за все время, а, скажем, с 1741 года по 1761-й. Графиня Сантакроче родилась приблизительно в 1751 году, Морель советовал взять диапазон лет в пять в обе стороны – я возьму десять.

Устроившись поудобнее, я пролистал тетрадь до нужного места и принялся снова ломать глаза над выцветшими строчками. За окном тем временем начинало смеркаться. Когда стало совсем невмоготу, я включил настольную лампу, затем, подумав, сбегал в кабинет дяди Марко и принес еще одну.

С двумя лампами дело пошло проще. Почерк у предка-составителя был не так уж плох – если бы не эти завитушки, то и дело сбивавшие с толку, и не чернила, которые местами выцвели настолько, что сливались с бумагой. Кое-где рядом с именами стояли пометки вроде «синд.», «кап.» или просто набор каких-то букв: CRT, OFM или еще что-нибудь в этом роде. Что это должно было означать, я и понятия не имел.

Местами и вовсе было ничего не разобрать. Несколько страниц оказались испачканы – как будто кто-то тряхнул пером, или чем там тогда писали, и чернила пропитались на несколько листов, поглотив одним махом сразу двух-трех Феличиани. В другом месте мне попалось чье-то зачеркнутое имя: то ли Анджело, то ли Антонио – после «Ан» все было густо замалевано. Интересно, что такого натворил этот парень, что его решили вымарать из родословной? Или, может, составитель ошибся – скажем, вписал его в неправильном месте, а потом исправил ошибку? Позже я нашел еще нескольких таких перечеркнутых бедолаг, но ни к какому определенному выводу так и не пришел.

Когда за окном совсем стемнело, я откинулся на спинку стула и мрачно уставился в окно. Ничего не получалось. Я прочесал все фамильные ветви за всю первую половину восемнадцатого века и даже больше – никакого результата. Имя Лоренца мне встретилось дважды – Лоренца, дочь Дамиано Феличиани и Фаустины Нардини, и Лоренца Чечилия, дочь Пьерлоренцо Феличиани и Маддалены Симонетти. Но первая родилась в 1712 году, что совсем уж никуда не годилось, а Лоренце Чечилии, судя по возрасту ее родителей, в нужное мне время было самое большее лет десять.

В приступе отчаяния я снова развернул тетрадь и начал выписывать на отдельный листок всех женщин, более-менее подходивших по году рождения. К черту имена: вполне возможно, составитель просто привел их не полностью. Вот, например, Джованна, родившаяся в 1752 году – не звалась ли она на самом деле Джованна Лоренца? В конце концов, у Кучерявого в удостоверении личности тоже стоит просто-напросто «Джулиано Феличиани», а Анджело, Франческо и прочее записаны только в свидетельстве о крещении, «потому что кому они нужны», как объяснил мне когда-то мой братец.

В глубине души эти натяжки мне самому казались сомнительными, но ничего лучшего в голову не приходило. Может, конечно, мы с Морелем ошибались с самого начала. Графиня Сантакроче могла быть слишком дальней родственницей, чтобы попасть в эту родословную, или вовсе не иметь к нам никакого отношения – мало ли кто на кого похож. Но пока остаются хоть какие-то шансы, я буду рыть до конца. В ящиках еще полным-полно всяких бумаг: вдруг там найдется что-нибудь об этих дамах?

Чтобы дать глазам отдохнуть, я вышел из дому и минут десять побродил по саду. Вокруг было непривычно тихо – такой тишины в городе не услышишь: только море шумело вдалеке да где-то в деревне лаяли собаки. Освежив немного голову, я вернулся в дом и начал снова потрошить секретер.

Первое время мне не везло. Остальные тетради из ящика с родословной оказались тем, за что я их и принял вначале – расходными книгами со столбиками цифр, ничего интересного.

Аккуратно сложив их назад, я взялся за соседние ящики. Здесь находки были более утешительными: письма на такой же хрупкой, пожелтевшей бумаге, какие-то судебные документы, грамоты, подтверждающие дворянство – самая свежая выдана в 1970 году, черт их знает, зачем им это понадобилось. Под грамотами обнаружилась еще одна тетрадь – на вид сравнительно новая, но для очистки совести я решил просмотреть и ее.

На первой же странице я с удивлением увидел уже знакомого мне Джанандреа с расходящимися от него линейками-потомками. Почерк, однако, был уже совсем другой – мелкий, но очень четкий, без дурацких завитушек. Копия родословной? Похоже на то. Причем довольно недавняя: этой бумаге от силы лет тридцать – она и пожелтеть-то толком не успела. Кстати, этот почерк я уже где-то видел...

Я вытащил с верхней полки секретера пачку налоговых деклараций. Ну да, так и есть: старая синьора Феличиани. Зачем-то ей пришло в голову переписать творение Доменико Франческо – хотя, собственно, понятно, зачем: оригинал уже на ладан дышит. Другой вопрос, почему бы просто не сделать ксерокопию, ну да ладно – у всех свои причуды.

Я начал пролистывать тетрадь. Ничего не скажешь, почерк у синьоры разборчивый – жаль, я не нашел эту копию первой, не пришлось бы ломать глаза. Вот Франческо, умерший в 1636 году, и его дети – Чезаре и Ипполита, причем возле имени Чезаре стоит приписка: «Упом. в приходских списках Санта-Мария-ин-Трастевере, 1628–1639 гг.».

А вот это уже любопытно. Я заглянул в рукопись Доменико Франческо: нет, память меня не подводит. Никакой приписки там нет.

Значит, не копия. Или копия, но с дополнениями. Не удивлюсь, если старая синьора лично копалась в этих приходских списках в поисках этого Чезаре – с нее бы сталось... Положим, на Чезаре мне плевать, но что если это не единственное «упом.» в этой тетради?

Дрожащими от нетерпения руками я принялся перелистывать дальше – ближе к 1741 году. Приписок действительно было много: какой-то Никколо Мария, SJ (черт, да что же это за буквы такие?) оказался держателем бенефиция в Кастель-Гандольфо, кто-то еще – смотрителем дорог, и прочее в таком же духе. Нет, это все меня не интересует. Нужно сосредоточиться на женщинах. Я перевернул страницу: ага, вот моя Джованна, родившаяся в 1752 году. Никаких дополнений, а жаль. Чуть правее – ее кузина Катерина, тоже из моего списка, и тоже ничего. А в самом верху правой части листа...

Джакомо, 1719–1768

супр. Серафина Адами

|

Лоренца, 1751–? OCD

Несколько секунд я смотрел на последнюю строчку, не веря своим глазам, затем бросился к старой родословной. Как я мог это пропустить? Я же перечитал все до последней буквы... Лоренца, дочь Джакомо и Серафины... Где же этот Джакомо? А, вот он. Рядом запись о браке и линия, долженствующая соединять Джакомо с его потомством...

Я громко выругался. Имя, к которому вела линия, было густо замазано чернилами.

Опустившись на стул, я какое-то время тупо смотрел на это черное пятно. Кто-то вычеркнул Лоренцу, дочь Джакомо, из семейного древа, как будто ее никогда не существовало. Просто стер ее имя, чтобы и памяти о ней не было.

От этого веяло какой-то настолько запредельной мерзостью, что мне хотелось заорать во все горло и врезать кулаком по секретеру. Да, я уже видел такое в этой чертовой родословной – того безвестного беднягу с именем на «Ан» и еще несколько таких же вычеркнутых, – но почему-то мне и в голову не пришло, что кто-то из них может быть женщиной...

Немного успокоившись, я вернулся к тетради старой синьоры. «Лоренца, 1751–? OCD»... Я внимательно осмотрел весь лист: нет ли каких-нибудь примечаний? Рядом с семейством Джакомо совсем не осталось места – слишком много Феличиани уродилось в этом поколении, но, может быть, синьора записала что-нибудь на полях? Ведь откуда-то же она узнала о существовании Лоренцы, для нее она не была черным пятном в углу страницы...

Нет, ничего. Только буквы рядом с именем и датой. OCD или, может быть, OCP: почерк четкий, но довольно размашистый, вертикальные линии то и дело залезают за нижний уровень строки. 

Я достал телефон и вбил в поисковую строку: «OCD». Поисковик, подумав, выдал мне «obsessive-compulsive disorder»<5> – спасибо, дурацкая машина, более идиотского ответа ты предложить не могла.

Хорошо, попробуем «OCP». Мод для «Quake», аэропорт в Польше... Да, похоже, Гугл мне здесь не помощник. Буквы рядом с именем, выписанные твердым почерком моей бабки, смотрели на меня с бумажной страницы, словно насмехаясь: глупый потомок, куда ты лезешь со своей электронной игрушкой, умным людям в наше время все было понятно без объяснений...

Потерев лоб, я задумчиво посмотрел на буквы еще раз. Вы правы, синьора, ваш внук – дурак и неуч. Но даже у дурака хватит ума сообразить, где искать ответ. Завтра с утра я позвоню Марку, а заодно и Морелю: кто знает, не встречалось ли ему во время библиотечных посиделок это загадочное OCD. К тому же у меня есть еще полсекретера бумаг – если понадобится, я перечитаю их все. Время еще есть.

Я закрыл тетрадь и спустился вниз за своими вещами. Голова уже не работала совершенно: пора было устраиваться на ночлег.

Проходя по первому этажу, я заглянул в нашу старую детскую. Как и в Риме, в детстве мы с Кучерявым занимали здесь одну комнату одну на двоих – чтобы можно было болтать перед сном и драться подушками. Лоренца спала в комнате рядом: иногда, когда ей опять что-то снилось, она приходила к нам и забиралась под одеяло ко мне или к Кучерявому. Мы смеялись и дразнили ее трусихой за то, что она боится спать одна в темноте – она обижалась и говорила, что боится не темноты, а «штук, которые видно в темноте». Мы так и не поняли, что это за штуки – в какой-то момент, кажется, она обиделась окончательно и перестала о них рассказывать. Просто приходила и молча ложилась под одеяло, ничего не объясняя. Дядю Марко беспокоили эти странности, да и не только его. Только старая синьора не обращала на них внимания. «Оставь ее в покое, – говорила она дяде. – Этот ребенок еще не определился, в каком мире он живет».

Постояв немного у детской, я закрыл дверь, забрал из кухни сумку и отнес ее наверх, в дядину спальню. От постельного белья, найденного в шкафу, пахло лавандой и немного чем-то затхлым. Я думал, после сегодняшнего дня мне долго не удастся уснуть, но на самом деле вырубился, как только опустил голову на подушку.

Ночью я просыпался несколько раз – во сне мне чудилось, что я слышу рядом чьи-то шаги, – но потом понимал, что это ветки дерева стучат в стекло. Потом ветер, видимо, стих, и я проспал до самого утра без сновидений.

***

Примечания

<1>. Я словно скала, что под натиском волн

рассекает, разбивает их,

не страшась суровой их ярости.

И лишь молния раскалывает ее,

Ниспровергая в пучину:

Она повержена, но не сокрушена духом.

<2>. На улице Ришелье расположен архив рукописей Национальной библиотеки Франции, где, в частности, хранятся документы XVI–XVIII веков.

<3>. Ит. torre bianca – «белая башня».

<4>. Ролан путает термины: папский оруженосец (scudiero pontificio, или scudiero papale) – это не оруженосец в привычном нам смысле, а дворянин, несущий службу при папском дворе.

<5>. Обсессивно-компульсивное расстройство.