Offertorium. Книга 3

Son qual rocca percossa dall'onde,

che le frange, le spezza, e non teme

di lor furia il temuto rigor;

Solo un fulmin la rompe e confonde

e spezzata tra le onde le preme,

resta oppressa, ma senza dolor<1>.

G.F. Handel, "Tolomeo, re d'Egitto"

(London, 1728)

***

Телеканал PULS 4, «Die Martin Koller Show», выпуск от 11.03.2011, фрагмент 21:40 – 21:43.

Коллер: С нами наш постоянный гость, профессор Армин Ланге, глава Исследовательского центра судебной психиатрии при университетской клинике Линца, автор бестселлера «Сталкинг: жертвы и преступники». Профессор, как нам известно из подробностей венского дела, жертва не сообщала о преследованиях ни близким, ни полиции. Может ли сталкинг оставаться незамеченным на протяжении такого... м-м-м... продолжительного времени?

Ланге: Мартин, я не знаком с деталями дела в такой степени, как вы, поэтому могу высказать только общие соображения. На самом деле известно огромное количество случаев, когда жертва по тем или иным причинам недооценивала серьезность намерений преследователя или же вообще о них не знала. Простите за банальность примера, но когда Джон Леннон давал автограф Чепмену, ему и в голову не приходило, что через семь часов Чепмен его застрелит – хотя Чепмен готовил свое преступление как минимум три месяца.

Коллер: Но Леннон не был знаком с Чепменом, а в нашем случае речь идет о человеке, можно сказать, из ближнего круга. Как это можно объяснить?

Ланге: Обычной человеческой психологией. Мы не воспринимаем как угрозу тех, кого знаем – или считаем, что знаем, – пока человек не демонстрирует прямой агрессии. Ну или совсем уж откровенной патологии. Условно говоря, если вами заинтересовался шизофреник в обострении, вам будет сложно это не заметить, но, например, при том же бредовом расстройстве человек вне темы своего бреда способен вести себя вполне рационально...

Коллер (перебивая): Значит ли это, что здесь мы можем говорить о бредовом расстройстве?

Ланге: Нет, не значит. Я не ставлю диагнозы на расстоянии. Но могу сказать по опыту, что определенному проценту сталкеров, психотики они или нет, удается оставаться незаметными вплоть до...

***

Декабрь 2010 года, Париж – Сен-Клу – Прага

Absence VIII

Декабрь прошел как в аду – в той дурацкой разновидности ада, где грешники сами таскают дрова для своего котла, чтобы пламя, упаси боже, не потухло.

Морель, наблюдая за моими усилиями, многозначительно крутил пальцем у виска, а когда я парировал, что сам он ничем не лучше, огрызался в том духе, что разумный человек просто не в состоянии пройти мимо такой иррациональной чуши, не попытавшись вывести ее на чистую воду. Он ухитрился раздобыть где-то два экземпляра книжки Робино, и мы вызубрили ее наизусть – не вынеся из нее, впрочем, совершенно ничего нового.

Марк по моей просьбе свел меня со своим приятелем, занимавшимся Шарденом – я провел целый вечер, выслушивая импровизированную лекцию о живописи, пастели и офортах, но практической пользы от этого не было ни на грош. С горя я отправился в поход по книжным магазинам и нагреб целую кучу макулатуры – от «Истории французской революции» до книжонок о масонских заговорах с обложками, на которых непременно красовался глаз в треугольнике в самых разнообразных вариациях. Морель, однажды заехавший ко мне в Сен-Клу, при виде всего этого добра закатил глаза к потолку и, вытащив из кучи Тьера и Фюре, посоветовал снести все остальное в помойку.

С этим я был полностью согласен: пусть я и неуч, но даже мне с первых страниц стало ясно, что эти парни, пишущие о масонах, писали свои книжонки не иначе как в психушке. Спровадив этот хлам туда, куда и советовал Морель, я оставил себе только томик Баррюэля – того самого аббата, так мерзко описавшего встречу в Венсенском лесу.

К моему разочарованию, в томике оказались не письма, а «Мемуары по истории якобинизма». Одолев за четыре вечера эту тягомотину, я не извлек из нее ровным счетом ничего, кроме стойкого ощущения, что авторы современных книжонок слизали свои забубенные теории именно отсюда. Те же тайные мировые правительства с тайными мировыми заговорами – разве что вместо инопланетян у аббата были иллюминаты.

По-хорошему стоило бы отправить этот бред в мусорную корзину, но из какой-то трусости я этого не сделал. Хотя, возможно, это была не трусость, а стыд. Баррюэль верил в иллюминатских шпионов под каждой кроватью – я верю в то, что Сомини прожил несколько столетий, меняя имена и документы. Хуже того, я не просто верю – я это знаю, но с точки зрения нормального человека, которым я изо всех сил пытаюсь быть, я должен выглядеть таким же психом, как и этот чертов аббат.

От таких мыслей хотелось вздернуться – или хотя бы закинуться так, чтобы больше ни о чем не думать. Несколько раз я так и сделал: краткая вылазка по нужным местам, затем ночь, полная липких, сладко-тошнотворных эротических кошмаров. Оклемавшись с утра, я полз в ванную и подставлял голову под холодную струю, чтобы вышибить остатки ночных наваждений. Лучше уж Баррюэль, ей-богу.

Морель тем временем развлекался по-своему. Он рассылал какие-то запросы – забрасывал удочки, говорил он, криво усмехаясь, с такой биографией, как у твоего зятя, не может быть, чтобы рано или поздно что-нибудь не клюнуло. Доктора Бенезе, по здравому размышлению, было решено пока не трогать: ничего нового рассказать он не сможет, а оснований соваться к нему официальным путем у нас нет. Вместо этого Морель завел себе через каких-то знакомых пропуск в архив библиотеки на Ришелье<2> и наведывался туда по вечерам, копаясь в письмах каких-то восемнадцативечных деятелей. Копать туннель нужно с обеих сторон, объяснял он: если мы исходим из того, что Сомини разыгрывает из себя Сантакроче, придется сначала понять, что на самом деле этот Сантакроче из себя представлял.

Я далеко не был уверен, что Сомини кого-то из себя разыгрывает, но если Морелю так легче, то почему бы и нет. Что до всего остального, то здесь он был абсолютно прав. В конце концов, я со своими жалкими книжонками и приставаниями к приятелям Марка пытался добиться того же – и до сих пор совершенно безуспешно.

Впрочем, улов Мореля пока что тоже оставлял желать лучшего. Все эти просиживания в библиотеке не прибавили ничего к тому, что мы уже знали о Сантакроче: авантюрист, масон, возможно, итальянец, выдавал себя за графа, был арестован за убийство жены, но потом оправдан и выпущен. И ни слова о том, кем он был на самом деле и откуда вообще взялся в Париже.

- Вот что, – хмуро сказал Морель в одну из наших встреч, когда мы сидели с ним в баре на бульваре Пуассоньер, цедя джин с тоником – унизительный компромисс между желанием напиться и разъехаться по домам за рулем, – похоже, мы не там ищем.

Я воззрился на него, в очередной раз чувствуя себя идиотом.

- Что значит – не там?

Он с отвращением отставил стакан.

- Мы вцепились в Сантакроче, но забыли о его жене – твои искусствоведческие штудии, извини, не в счет. А между тем, как ты мудро заметил еще в самом начале, все Феличиани на одно лицо. Эта дама и впрямь могла быть кем-то из твоих предков.

- Не моих.

- Не цепляйся к частностям, – с раздражением отмахнулся он. – Ты понимаешь, к чему я веду.

- Если честно, то нет.

Морель посмотрел на меня с жалостью – как на умственно отсталого, затесавшегося на академический симпозиум.

- Родословная, – объяснил он. – И семейные архивы. Феличиани – старая семья. Не Колонна и Дориа Памфили, конечно, но все-таки это римское дворянство, хоть и мелкое. Да, я в курсе, что Марко на это было плевать, а твоим братцу и сестрице так тем более, но в таких семьях обычно хранят соответствующие документы – как минимум генеалогическое древо. – Он фыркнул. – Черт возьми, даже у моего семейства оно есть, хотя мы всего-навсего честные буржуа!

Ваши предки были обнищавшими римскими нобилями, которые столетиями плодились в замкнутом кругу, заключая браки между кузенами и кузинами. Думаю, именно их вы можете поблагодарить за свою эпилепсию...

Содрогнувшись, я отогнал омерзительное воспоминание. И тут же на его место пришло другое – смутное, но все же уловимое: огромный лист в рамке за стеклом, мы снимали его со стены в кабинете покойной синьоры Феличиани, когда нам с Кучерявым было лет по пятнадцать и мы помогали дяде Марко разбирать вещи в Монтальто-Марина. Древо было нарисовано в виде яблони или чего-то подобного – с ветками и яблоками с надписями внутри. Пока мы вытирали пыль со стекла, я обнаружил в одном из самых верхних яблок надпись «Джулиано Анджело Франческо Лучано». Помню, я хохотал как гиена и после этого еще дня три дразнил Кучерявого – не без тайной зависти – «ваше сраное сиятельство», а Кучерявый, делая страшные глаза, обещал отрубить мне голову, повесить и четвертовать одновременно. Потом нам надоело, и мы забросили это развлечение. Через несколько лет, уже не помню по какому поводу, я спросил у дяди Марко что-то о его родословной – он рассмеялся и ответил: «Мы были нищие как церковные крысы, пока мой отец не заработал состояние своим умом. Вот тебе и все дворянство, парень».

- Да, было такое, – проговорил я, вынырнув наконец из воспоминаний.

- Ну вот, – с удовлетворением продолжил Морель. – Мы знаем имя: Лоренца. И приблизительный год рождения: если в феврале 1775 года ей было двадцать три, значит, родилась она где-то в 1752-м или 1751-м. Хотя я бы брал диапазон лет в пять в обе стороны – бог его знает, насколько точно указан возраст в этих похоронных записях. К тому же вспомни: мужа на отпевании не было – он в этот момент уже сидит в Бастилии, а управляющий, или кто он там был, этот Лолли, мог и не знать, сколько ей на самом деле лет.

- Мог и не знать... – механически пробормотал я. Затем тряхнул головой, чтобы привести мозги в порядок. – Значит, думаешь, стоит съездить в Монтальто-Марина?

- Это уж тебе решать. Но я бы на твоем месте при случае съездил. И перерыл как следует не только родословную, но и все семейные бумаги: авось сыщется что-нибудь любопытное. Ты учти, что для окружающих брак с такой личностью, как Сантакроче, мог быть событием нетривиальным...

- Скажи уж сразу: скандалом на весь Рим! – процедил я сквозь зубы.

- Возможно. А такие вещи люди, как правило, хорошо помнят.

- Или хорошо прячут.

- Тоже правда. – Он прищурился с усмешкой. – Но ты ведь все равно поедешь.

- Поеду, конечно. Можем поехать вместе – после Рождества.

- Хочешь, чтобы меня из дому выгнали? Мне еще Пер-Ноэля изображать по меньшей мере до начала января. Черт бы побрал этот возраст, когда дети начинают интересоваться, откуда под елкой берутся подарки... Так что нет, приятель: справишься сам. Тем более что мне обещали встречу с одним типом, который занимается историей масонства.

- Вроде этих, с мировыми заговорами?

- Боже упаси. Нормальный, психически здравый историк – вроде твоего Робино, но в отличие от Робино, пока еще живой. Исходя из этого, у меня закрадывается надежда наконец узнать что-нибудь полезное, – Морель поморщился. – Потому что давай признаем честно: мы уже месяц долбимся в стену головой как полные дураки.

Он был прав: мы с ним вели себя как дураки – по крайней мере, я-то уж точно. И самым глупым было то, что мне вдруг неудержимо захотелось в Монтальто-Марина. Я не ездил туда уже лет сто: какой смысл возвращаться в прошлое, которого уже нет? Когда дела заносили в родные края, я ограничивался Римом: заезжал на улицу Каландрелли, затем ехал на кладбище Сан-Витторино, уговаривая себя, что маме было бы приятно знать, что я навещаю ее могилу. На самом деле это ложь: не думаю, что мама хотела, чтобы у нее вообще была хоть какая-то могила.

Наверное, если бы я мог, я бы рванул в аэропорт сразу после разговора с Морелем. Но были дела с Янником, были съемки – какой идиот придумал рекламировать «Колгейт» паркурной пробежкой? – были эти паскудные предрождественские дни, которые я ненавижу с детства. И было Рождество.

За день до вылета в Прагу я не выдержал и снова навестил алжирца на бульваре Сенар. Многовато: третий раз за три недели, но выносить это все просто не было сил. Не знаю, что за дрянь он мне всучил в этот раз, но дома я улетел так, что, видимо, не отдал концы только чудом. Я видел маму – она лежала на зеленом полу в галерее Сорди, и рядом с ней были разбросаны рождественские подарки, завернутые в блестящую бумагу. Я стоял в толпе, собравшейся вокруг, и снова слышал, как кто-то сказал: «È morta». Я обернулся, пытаясь понять, кто это говорит, а когда повернул голову снова, увидел вместо мамы Лоренцу, истекающую кровью: не графиню Сантакроче – мою Лоренцу, с короткими волосами, с белым, обескровленным лицом и синими губами. Потом все исчезло в радужной вспышке, приступ, подумал я, мама, почему ты меня оставила, я люблю тебя, я люблю вас всех, я так счастлив и сделаю вас тоже счастливыми, вот увидишь.

Очнулся я уже утром – с мокрыми штанами и здоровенным синяком на бедре: наверное, приложился о мебель, пока бился в припадке. На свой рейс на Прагу я опоздал, пришлось лететь целый день с пересадками, но так было даже к лучшему. В вечер Сочельника всегда становится легче, не знаю, почему. Прага любезно выдала мне то, что я и ожидал: лед на тротуаре, тепло чужой квартиры, вечер с призраками детства. И запах шампуня от мокрых кудрей, скользнувших по моей щеке – спасибо, любовь моя, сколько еще ночей мне об этом вспоминать?

Утром, болтая с Кучерявым на кухне, я сказал, словно невзначай, что собираюсь в Монтальто-Марина.

- Разумная мысль! – одобрил Кучерявый с набитым ртом, доедая вчерашний панеттоне. – Отдохнешь, может, на человека походить станешь.

Он все видит, мой веселый братец, видит, но вслух об этом предпочитает не говорить. По крайней мере, пока.

- А где ключи?

- Да где всегда – на Каландрелли. У той конторы, которая за домом приглядывает, тоже есть, если не хочешь в город заезжать. Скинуть тебе телефон?

- Нет, пожалуй, не нужно.

Контора мне действительно не нужна: я все равно поеду через Рим. На самом деле было бы неплохо выяснить у Кучерявого, висит ли до сих пор генеалогическое древо в кабинете старой синьоры Феличиани, но спрашивать об этом в лоб было бы странно. Пока я колебался, подбирая подходящий предлог, на кухню зашла Лоренца, и разговор сам собой перешел на что-то другое.

***

Рим – Монтальто-Марина, первая неделя января 2011 года

Выбраться в Рим удалось только в начале января. Расквитавшись с Янником и всеми зубными пастами мира, вечером второго числа я высадился на улице Каландрелли и утром следующего дня уже катил по виа Аурелия в сторону побережья на стареньком дядином «альфа-ромео», позаимствованном из гаража.

День был пасмурный, но теплый. Ближе к Санта-Севера я приспустил оконное стекло – здесь уже пахло морем. Мотор довольно урчал, пожирая километр за километром: дорога детства, путь в летние каникулы, к пляжам, к прогулкам на лодке или на семейные праздники, вроде дня рождения старой синьоры Феличиани, пока она была жива.

Не помню, огорчила ли меня в детстве ее смерть; кажется, нет. Я побаивался старую синьору, хотя ко мне она относилась неплохо – пожалуй, даже слишком неплохо, учитывая, что в ее глазах я должен был выглядеть чужаком-приемышем. Иногда мне кажется, она о чем-то подозревала, но, может быть, я это просто себе придумываю.

Через полчаса наконец показалась Монтальто-Марина. Странная штука память: когда попадаешь в место, где ты давно не был, прошлое в голове начинает спорить с настоящим. Ведя машину, я с ревнивым вниманием всматривался в знакомые улочки. Вот аптека на виа дель Паломбаро, с градусником-крестом и фасадом, выкрашенным в цвет яичного желтка, но эти яичные стены – ложь, они должны быть коричневато-серыми, как в моем детстве. Двухэтажная хибара на углу пытается притвориться агентством недвижимости, и это тоже вранье: здесь была сапожная мастерская, а на первом этаже – лавочка, где, по сельскому обычаю, торговали всем на свете – от оливкового масла и пляжных шлепанцев до футбольных наклеек, на которые мы с Кучерявым усердно тратили свои карманные деньги...

Проехав набережную, я свернул за околицу деревни. Дом старой синьоры Феличиани стоял чуть на отшибе, на небольшой возвышенности – с явной претензией, как я понял уже взрослым, казаться тем, что обычно называют «господский дом». А может, он и не казался, а был им – мой дед купил его с полвека назад, не знаю, что здесь было раньше.

Я отпер ворота и загнал машину внутрь. Сад выглядел ухоженным: похоже, контора, присматривавшая за домом, недаром ела свой хлеб. Ветер с моря смешивался с запахом пиний и прелых листьев – я уже и забыл, как здесь пахнет зимой. Господи, сколько же лет меня здесь не было – пять? Шесть?

Да какая, в сущности, разница. Я снова здесь. Чайлд Роланд к Темной Башне пришел... Или нет, еще лучше: непризнанный бастард возвращается в родовое гнездо, стремясь раскрыть его мрачные тайны. Продать эту идею идиоту-сценаристу, который писал наших крестоносцев – озолочусь не хуже дедушки Чекко...

Подстегивая себя этими дурацкими шутками, я отыскал на связке нужный ключ и вошел в дом. Дом изменился меньше, чем деревня – те же лестницы, та же мебель, хоть и в чехлах, те же дубовые панели в столовой, покрытые воском. Тут явно прибирались и даже, видимо, иногда топили, потому что сырости не чувствовалось – но это было слишком давно, потому что холод в комнатах стоял такой, что зуб на зуб не попадал.

Бросив сумку на кухне, я спустился в подвал и включил отопление. Затем вернулся, заварил кофе из остатков пачки, обнаруженной в шкафу, и разогрел лазанью, купленную по дороге в магазинчике на заправке. Лазанья оказалась омерзительной, но в Риме у меня не хватило терпения позавтракать, так что сейчас я готов был съесть хоть старую подошву.

План, сложившийся у меня за последние дни, был прост: начать с настенного древа в кабинете матери моего отца – называть ее бабкой я так и не приучился даже мысленно – и если древо ничего не даст, продолжить поиски там же. Старая синьора на моей памяти была единственным человеком в семье, для которого эта фамильная мишура что-то значила: значит, если архивы где-то хранятся, то только у нее.

Вымыв тарелку, я тщательно вытер руки полотенцем – палец за пальцем, как хирург перед операцией, и снова достал из кармана связку ключей. Пора браться за дело.

Комнаты синьоры Феличиани располагались на втором этаже. Когда она была жива, соваться в них без приглашения строго воспрещалось: «Беситесь у себя внизу, маленькие разбойники, – грассируя, говорила она мне и Кучерявому. – Я отдала вам на поругание целый дом, позвольте же старой женщине сохранить для себя крошечный островок тишины». Иногда, впрочем, пребывая в милостивом расположении духа, она позволяла кому-нибудь из нас заходить в спальню или в маленькую гостиную – рассмотреть картины, висевшие на стенах, и даже подержать в руках какую-нибудь безделушку: шкатулку, расписанную видами Неаполитанского залива, или золоченый ножик для разрезания бумаги в виде стилета, предмет нашей с Кучерявым неизбывной зависти на протяжении многих лет...

Замок на двери поддавался плохо, пока я не догадался надавить внизу на дверь коленом. Внутри в покоях старой синьоры почти ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз: добавились разве что чехлы на стульях да тонкий слой пыли на полу. Я заглянул в кабинет. Древо по-прежнему висело на стене – в золоченой раме, с гербом посередине ствола и целым урожаем яблок на ветвях.

Подтащив стул, я забрался ногами на сиденье и принялся изучать надписи. Первым делом на уровне моего носа оказался Кучерявый – Джулиано Анджело Франческо Лучано, 12.04.1982. Я опустил глаза ниже: Микеле Франческо, 27.11.1952 – 03.03.1989, и Марко Джованни Маттео, 14.05.1955 – 18.09.2005. Любопытно, почему здесь нет Лоренцы: или все это ботаническое великолепие было нарисовано еще до ее рождения, или...

Я нагнулся еще ниже, рискуя свалиться со стула, и чертыхнулся. Ну да, женщин здесь нет вообще. Франческо Луиджи, Симоне, Джованни Антонио... Прямо чертовы библейские патриархи. Авраам родил Исаака.

Впрочем, к чему-то подобному я был готов. В конце концов, это всего лишь картина, полную родословную в таком виде не изобразишь – один герб на этой яблоне занимает больше места, чем десять Джованни Антонио.

Значит, нужно искать в бумагах.

Повертев головой, я избрал себе в качестве наиболее перспективного варианта секретер с ящичками, стоявший у окна. Ящички, как и следовало предполагать, оказались заперты – и крышка с перламутровыми инкрустациями тоже. Я перебрал связку с ключами: вот эти мелкие, пожалуй, подойдут.

Первой сдалась крышка. Осторожно откинув ее, я заглянул внутрь. Отлично, бумаг здесь горы – но, кажется, все не то. Налоговые декларации, счета за дом, письма... Я повертел в руке пачку, перевязанную канцелярской бечевкой, и положил ее назад: судя по цвету бумаги, им от силы лет тридцать. То, что я ищу, должно выглядеть как-то иначе.

Ну что ж, попытаем счастья с ящиками. Взявшись снова за связку, я уселся на корточки у секретера и снова принялся подбирать ключи. Минут через двадцать мои труды были вознаграждены: выдвинув последний ящик, я удовлетворенно вытер пот со лба, отбросил связку и вытянул затекшие ноги. Молодец, Роланд, рыцарь ордена взломщиков семейной мебели: скажи спасибо, что на этот раз не пришлось копаться в чужом шелковом белье...

А вот об этом сейчас думать не нужно. Я начал осматривать ящики, аккуратно перебирая содержимое. Снова письма, документы – но уже более старые, бумага совсем желтая, кое-где даже бурая, с обтрепанными, изломанными краями. Свидетельство о венчании каких-то Гвидо Феличиани и Маргериты Феличиани-Симонетти – судя по дате, должно быть, родителей то ли моего деда, то ли моей бабки, кто их разберет, этих людей, вечно женившихся на кузинах. Документ о продаже в 1894 году земли «близ Морро-Реатино» – поди узнай где это; да, впрочем, уже и неважно, в той же стопке еще с полдесятка таких же бумаг. Похоже, Феличиани и впрямь были бедны как церковные крысы, раз проедали свои земли с таким аппетитом, подумал я, засовывая весь этот бумажный хлам назад.

В конце концов удача надо мной смилостивилась. В нижнем левом ящике лежали сложенные друг на друга здоровенные тетради в темных твердых обложках. Поначалу я решил, что это бухгалтерские книги или что-то в этом роде, но открыв первую же тетрадь, едва не заорал от восторга.

Посредине пожелтевшей страницы был нарисован герб с башней – такой же, как и на яблочном древе. Под гербом шла выцветшая надпись, выполненная затейливым почерком с завитушками:

«Родословие потомства Джанандреа Феличиани, синьора Торре-Бьянка, оруженосца при свите Их Святейшеств Григория XIII и Сикста V, с указанием потомков по мужской, а тако же по женской линии, составленное Доменико Франческо Феличиани в год Господень 1801».

С выдохом облегчения я подхватил заветную тетрадь и плюхнулся на стул. Черт возьми, ну, наконец-то! Положив тетрадь на столешницу секретера, я едва ли не с умилением начал разглядывать заглавие. Синьор Торре-Бьянка, поди ж ты! Чайлд Роланд к Темной Башне пришел, а башня оказалась белой<3>... Кстати, уж не та ли это башня, что на гербе? В голове шевельнулось смутное воспоминание: старая синьора Феличиани, кажется, что-то рассказывала об этом Джанандреа, но я слушал в пол-уха, считая, что это меня не касается...

Впрочем, это и сейчас меня не касается. Мне не нужен оруженосец при свите их святейшеств (невелика птица, кстати: до рыцаря<4> мой славный предок почему-то не дослужился). Мне нужна женщина по имени Лоренца, всадница с лицом моей сестры, родившаяся у кого-то из потомков этого Джанандреа по мужской или «тако же по женской» линии в середине восемнадцатого века или около того.

Я осторожно перелистнул страницу. В центре левого края разворота красовалось выведенное большими буквами имя Джанандреа со всеми его регалиями, и рядом крестик и дата: 1599. От имени тянулись вправо линии, упирающиеся в новые строчки: Франческо, Никколо, Джулио и еще четверо сыновей – предок-оруженосец оказался на редкость плодовит.

Я начал водить пальцем по строчкам. Итак, старший сын, Франческо, умерший в 1636 году, был женат на Джироламе Леони, и, судя по ответвляющимся от него линиям, имел дочь Ипполиту и сына Чезаре, от какового Чезаре произошли Франческо Симоне, Лоренцо, Франческа Мария...

Минут через десять у меня окончательно зарябило в глазах. Нет, так дело не пойдет. Если я буду тратить время на всех этих Франческо и Франческ, то к вечеру я или ослепну, или сойду с ума.

Я перелистал тетрадь, чтобы оценить полностью, во что я вляпался. Боже, да тут еще и оглавление есть! Составитель поступил разумно: он расписал отдельно ветви потомков Джанандреа – Феличиани, Феличиани-Симонетти, Феличиани ди Сан-Стефано и Феличиани-кто-то-там-еще. Ну что ж, придется пересмотреть их все. Но не за все время, а, скажем, с 1741 года по 1761-й. Графиня Сантакроче родилась приблизительно в 1751 году, Морель советовал взять диапазон лет в пять в обе стороны – я возьму десять.

Устроившись поудобнее, я пролистал тетрадь до нужного места и принялся снова ломать глаза над выцветшими строчками. За окном тем временем начинало смеркаться. Когда стало совсем невмоготу, я включил настольную лампу, затем, подумав, сбегал в кабинет дяди Марко и принес еще одну.

С двумя лампами дело пошло проще. Почерк у предка-составителя был не так уж плох – если бы не эти завитушки, которые то и дело сбивали с толку, и не чернила, которые местами выцвели настолько, что сливались с бумагой. Кое-где рядом с именами стояли пометки вроде «синд.», «кап.» или просто набор каких-то букв: CRT, OFM или еще что-нибудь в этом роде. Что это должно было означать, я и понятия не имел.

Местами и вовсе было ничего не разобрать. Несколько страниц оказались испачканы – как будто кто-то тряхнул пером, или чем там тогда писали, и чернила пропитались на несколько листов, поглотив одним махом сразу двух-трех Феличиани. В другом месте мне попалось чье-то зачеркнутое имя: то ли Анджело, то ли Антонио – после «Ан» все было густо замалевано. Интересно, что такого натворил этот парень, что его решили вымарать из родословной? Или, может, составитель ошибся – скажем, вписал его в неправильном месте, а потом исправил ошибку? Позже я нашел еще нескольких таких перечеркнутых бедолаг, но ни к какому определенному выводу так и не пришел.

Когда за окном совсем стемнело, я откинулся на спинку стула и мрачно уставился в окно. Ничего не получалось. Я прочесал все эти чертовы фамильные ветви за всю первую половину восемнадцатого века, и даже больше – никакого результата. Имя Лоренца мне встретилось дважды – Лоренца, дочь Дамиано Феличиани и Фаустины Нардини, и Лоренца Чечилия, дочь Пьерлоренцо Феличиани и Маддалены Симонетти. Но первая родилась в 1712 году, что совсем уж никуда не годилось, а Лоренце Чечилии, судя по возрасту ее родителей, в нужное мне время было самое большее лет десять.

В приступе отчаяния я снова развернул тетрадь и начал выписывать на отдельный листок всех женщин, более-менее подходящих по году рождения. К черту имена: вполне возможно, составитель просто привел их не полностью. Вот, например, Джованна, родившаяся в 1752 году –не звалась ли она на самом деле Джованна Лоренца? В конце концов, у Кучерявого в удостоверении личности тоже стоит просто-напросто «Джулиано Феличиани», а Анджело, Франческо и прочее записаны только в свидетельстве о крещении, «потому что кому они нужны», как объяснил мне когда-то мой братец.

В глубине души эти натяжки мне самому казались сомнительными, но ничего лучшего в голову не приходило. Может, конечно, мы с Морелем ошибались с самого начала. Графиня Сантакроче могла быть слишком дальней родственницей, чтобы попасть в эту родословную, или и вовсе не иметь к нам никакого отношения – мало ли кто на кого похож. Но пока остаются хоть какие-то шансы, я буду рыть до конца. В ящиках еще полным-полно всяких бумаг: вдруг там найдется что-нибудь об этих дамах?

Чтобы дать глазам отдохнуть, я вышел из дому и минут десять побродил по саду. Вокруг было непривычно тихо – такой тишины в городе и не услышишь: только море шумело вдалеке да где-то в деревне лаяли собаки. Освежив немного голову, я вернулся в дом и начал снова потрошить секретер.

Первое время мне не везло. Остальные тетради из ящика с родословной оказались тем, за что я их и принял вначале – расходными книгами со столбиками цифр, ничего интересного.

Аккуратно сложив их назад, я взялся за соседние ящики. Здесь находки были более утешительными: письма на такой же хрупкой, пожелтевшей бумаге, какие-то судебные документы, грамоты, подтверждающие дворянство – самая свежая выдана в 1970 году, черт их знает, зачем им это понадобилось. Под грамотами обнаружилась еще одна тетрадь – на вид сравнительно новая, но для очистки совести я решил просмотреть и ее.

На первой же странице я с удивлением увидел уже знакомого мне Джанандреа с расходящимися от него линейками-потомками. Почерк, однако, был уже совсем другой – мелкий, но очень четкий, без дурацких завитушек. Копия родословной? Похоже, что да. Причем довольно недавняя: этой бумаге от силы лет тридцать – она и пожелтеть-то толком не успела. Кстати, этот почерк я уже где-то видел...

Я вытащил с верхней полки секретера пачку налоговых деклараций. Ну да, так и есть: старая синьора Феличиани. Зачем-то ей пришло в голову переписать творение Доменико Франческо – хотя, собственно, понятно, зачем: оригинал уже на ладан дышит. Другой вопрос, почему бы просто не сделать ксерокопию, ну да ладно – у всех свои причуды.

Я начал пролистывать тетрадь. Ничего не скажешь, почерк у синьоры разборчивый – жаль, я не нашел эту копию первой, не пришлось бы ломать глаза. Вот Франческо, умерший в 1636 году, и его дети – Чезаре и Ипполита, причем возле имени Чезаре стоит приписка: «Упом. в приходских списках Санта-Мария-ин-Трастевере, 1628–1639 гг.».

А вот это уже любопытно. Я заглянул в рукопись Доменико Франческо: нет, память меня не подводит. Никакой приписки там нет.

Значит, не копия. Или копия, но с дополнениями. Не удивлюсь, если старая синьора лично копалась в этих приходских списках в поисках своего предка – с нее бы сталось... Положим, на Чезаре мне плевать, но что если это не единственное «упом.» в этой тетради?

Дрожащими от нетерпения руками я принялся перелистывать дальше – ближе к 1741 году. Приписок действительно было много: какой-то Никколо Мария, SJ (черт, да что же это за буквы такие?) оказался держателем бенефиция в Кастель-Гандольфо, кто-то еще – смотрителем дорог, и прочее в таком же духе. Нет, это все меня не интересует. Нужно сосредоточиться на женщинах. Я перевернул страницу: ага, вот моя Джованна, родившаяся в 1752 году. Никаких дополнений, а жаль. Чуть правее – ее кузина Катерина, тоже из моего списка, и тоже ничего. А в самом верху правой части листа...

Джакомо, 1719–1768

супр. Серафина Адами|Лоренца, 1751–? OCD

Несколько секунд я смотрел на последнюю строчку, не веря своим глазам, затем бросился к старой родословной. Как я мог это пропустить? Я же перечитал все до последней буковки... Лоренца, дочь Джакомо и Серафины... Господи, где же этот Джакомо? А, вот он. Рядом запись о браке и линия, долженствующая соединять Джакомо с его потомством...

Я громко выругался. Имя, к которому вела линия, было густо замазано чернилами.

Опустившись на стул, я какое-то время тупо смотрел на это черное пятно. Кто-то вычеркнул Лоренцу, дочь Джакомо, из семейного древа, как будто ее никогда не существовало. Просто стер ее имя, чтобы и памяти о ней не было.

От этого веяло какой-то настолько запредельной мерзостью, что мне хотелось заорать во все горло и врезать кулаком по секретеру. Да, это не единственный случай, такое я уже видел в этой чертовой родословной – того безвестного беднягу с именем на «Ан» и еще несколько таких же вычеркнутых, – но почему-то мне и в голову не пришло, что кто-то из них может быть женщиной...

Немного успокоившись, я вернулся к тетради старой синьоры. «Лоренца, 1751–? OCD»... Я внимательно осмотрел весь лист: нет ли каких-нибудь примечаний? Рядом с семейством Джакомо совсем не осталось места – слишком много Феличиани уродилось в этом поколении, но, может быть, синьора записала что-нибудь на полях? Ведь откуда-то же она узнала о существовании Лоренцы, для нее она не была черным пятном в углу страницы...

Нет, ничего. Только буквы рядом с именем и датой. OCD или, может быть, OCP: почерк четкий, но довольно размашистый, вертикальные линии то и дело залезают за нижний уровень строки.

Я достал телефон и вбил в поисковую строку: «OCD». Поисковик, подумав, выдал мне «obsessive-compulsive disorder»<5> – спасибо, дурацкая машина, более идиотского ответа ты предложить не могла.

Хорошо, попробуем «OCP». Мод для «Quake», аэропорт в Польше... Да, похоже, Гугл мне здесь не помощник. Буквы рядом с именем, выписанные твердым почерком моей бабки, смотрели на меня с бумажной страницы, словно насмехаясь: глупый потомок, куда ты лезешь со своей электронной игрушкой, умным людям в наше время все было понятно без объяснений...

Потерев лоб, я задумчиво посмотрел на буквы еще раз. Вы правы, синьора, ваш внук – дурак и неуч. Но даже у дурака хватит ума сообразить, где искать ответ. Завтра с утра я позвоню Марку, а заодно и Морелю: кто знает, не встречалось ли ему во время библиотечных посиделок это загадочное OCD. К тому же, у меня есть еще полсекретера бумаг – если понадобится, я перечитаю их все. Время еще есть.

Я закрыл тетрадь и спустился вниз за своими вещами. Голова уже не варила совершенно: пора было устраиваться на ночлег.

Проходя по первому этажу, я заглянул в нашу старую детскую. Как и на Каландрелли, в детстве мы с Кучерявым занимали здесь одну комнату одну на двоих – чтобы можно было болтать перед сном и драться подушками. Лоренца спала в комнате рядом: иногда, когда ей опять что-то снилось, она приходила к нам и забиралась под одеяло ко мне или к Кучерявому. Мы смеялись и дразнили ее трусихой за то, что она боится спать одна в темноте – она обижалась и говорила, что боится не темноты, а «штук, которые видно в темноте». Мы так и не поняли, что это за штуки – в какой-то момент, кажется, она обиделась окончательно и перестала о них рассказывать. Просто приходила и молча ложилась под одеяло, ничего не объясняя. Дядю Марко беспокоили эти странности, да и не только его. Только старая синьора не обращала на них внимания. «Оставь ее в покое, – говорила она дяде. – Этот ребенок еще не определился, в каком мире он живет».

Постояв немного у детской, я закрыл дверь, забрал из кухни сумку и отнес ее наверх, в дядину спальню. От постельного белья, найденного в шкафу, пахло лавандой и немного чем-то затхлым. Я думал, после сегодняшнего дня мне долго не удастся уснуть, но на самом деле вырубился, как только опустил голову на подушку.

Ночью я просыпался несколько раз – во сне мне чудилось, что я слышу рядом чьи-то шаги, – но потом понимал, что это ветки дерева стучат в стекло. Потом ветер, видимо, стих, и я проспал до самого утра без сновидений.

***

Примечания

<1>. Я словно скала, что под натиском волн

рассекает, разбивает их,

не страшась суровой их ярости.

И лишь молния раскалывает ее,

Ниспровергая в пучину:

Она повержена, но не сокрушена духом.

<2>. На улице Ришелье расположен архив рукописей Национальной библиотеки Франции, где, в частности, хранятся документы XVI–XVIII веков.

<3>. Ит. torre bianca – «белая башня».

<4>. Ролан путает термины: папский оруженосец (scudiero pontificio, или scudiero papale) – это не оруженосец в привычном нам смысле, а дворянин, несущий службу при папском дворе.

<5>. Обсессивно-компульсивное расстройство.